Феликс принял упрёк с мягким юмором и вернулся к своей работе. Нельзя было терять время. Концерт был назначен на 25 мая, программа объявлена. Помимо неизменной увертюры «Сон в летнюю ночь», Феликс должен был дирижировать Симфонией в до и скерцо из своего Октета в оркестровой обработке, сделанной специально для этого выступления. Везде он встречал доброжелательность и готовность к сотрудничеству. Томас Эттвуд, казначей филармонического общества, был сама любезность. Сэр Джордж Смарт, дирижёр филармонического оркестра, оказал полную поддержку своему молодому коллеге. Феликс в свою очередь старался сделать всё, что мог. В Берлине его семья с замиранием сердца ждала исхода «этой британской авантюры», как называл концерт отец.
Но больше всего Мендельсон хотел завоевать сердца ветеранов филармонического оркестра. Для них не имело значения ни богатство, ни аристократическое происхождение, ни успех в обществе. Важна была только компетентность и подлинное мастерство. Его сердце сильно колотилось, когда он впервые стал на подмостки с дирижёрской палочкой в руке, чувствуя на себе скептические взгляды. Даже после первой репетиции эти консервативные профессионалы не сдались. Но с каждым днём он чувствовал их возрастающее уважение, постепенное признание его права руководить ими. Улыбки появлялись на их морщинистых лицах с бакенбардами, когда вежливо, но твёрдо Феликс исправлял какую-нибудь ошибку, которая, как они надеялись, сойдёт незамеченной. После генеральной репетиции они встали в импульсивном желании выразить ему своё уважение. Феликс был так тронут этим неожиданным выступлением, что зарыдал, злясь на себя за это небританское проявление эмоций. Но они поняли его волнение, а трубач обнял со словами:
— Всё нормально, молодой человек. Плачьте сколько хотите. Вы потрясающий музыкант и увидите — завтра они у нас повскакивают со своих мест.
Предсказание сбылось. В конце концерта слушатели стоя устроили овацию. На этот раз Феликс не плакал. Он церемонно раскланялся и, повернувшись к музыкантам, ставшим его друзьями, попросил их подняться и разделить с ним триумф. Потом, за кулисами, он пригубил хмельной напиток славы. В глазах дам он читал восхищение, бывшее почти предложением любви. Он чувствовал, как их руки бессильно повисали под его формальными поцелуями. Титулованные хозяйки салонов умоляли почтить своим присутствием их обеды. Сэр Джордж Смарт предложил ему ещё один концерт. Герр Ротшильд схватил его руку:
— Хорошая работа, Феликс. Я шлю вашему отцу специальное послание.
Он старался не обращать внимания на неуёмные похвалы, игнорировать возвышенные эпитеты, открытую лесть. Изо всех сил держал себя в руках. Он кланялся, благодарил, бормотал протестующие фразы, но всё равно пьянел от счастья, когда Томас Эттвуд, ученик Моцарта, назвал его гением, когда принимал поклоны известных критиков и поздравления знаменитых артистов. Трудно было устоять перед этим шквалом соблазнов. И когда маркиза Дорсит, больше не холодная и не надменная, промурлыкала ему на ухо приглашение прийти к ней на следующий день на чай, он прошептал: «Да».
— Ну и каково это чувствовать, что весь Лондон лежит у твоих ног? — спросил Карл однажды вечером, когда они вернулись на Бьюри-стрит.
— Потрясающе. Но если я пробуду здесь ещё месяц, то сделаюсь важным, хвастливым, невыносимым ослом.
— Ну, теперь ты пойдёшь послушать Марию Саллу? Она поёт сегодня в «Севильском цирюльнике», и, говорю тебе, она феноменальна.
— Мне казалось, что ты не любишь музыку.
— Не люблю. Я хожу смотреть на неё. О, эти глаза, эти губы! Я бы даже бросил Сюзи ради неё. Хотя, судя по тому, что я о ней слышал, это всё равно, что прыгать из огня да в полымя.
Феликс подавил зевок.
— Возможно, она такая, как ты говоришь, но я всё-таки не пойду. Я устал. Не хочу слышать больше музыки, даже собственной. Я сказал об этом сэру Джорджу, который хотел, чтобы я дал ещё один концерт. — Он откинул одеяло и скользнул в постель. — Лондон прекрасен, его люди замечательны, Мария Салла феноменальна, и я люблю её. Я люблю твой дом и тебя. Люблю всех, но очень устал и хочу домой. Уеду в конце недели.
На следующее утро он подъезжал к особняку Дорсит на Беркли-стрит. Это был изящный дом в стиле английского ампира, стоящий на зелёной лужайке за чугунной оградой. Один ливрейный лакей открыл дверцу кареты, другой взял его шляпу, лёгкий летний плащ и перчатки, третий проводил по коридору с мраморным полом в огромную гостиную, обставленную богато, но не кричаще, и увешанную фамильными портретами высокомерных дам в средневековых нарядах, бархатных токах и шляпах с плюмажем рядом с дородными лордами в доспехах, кольчугах, шёлковых камзолах и парадных мантиях на расшитых золотом алых мундирах. У маркизы явно не было недостатка в лакеях и предках.
Феликс ожидал, что застанет небольшое аристократическое общество, и был удивлён, но не разочарован тем, что других гостей не было.
