Пришлось навьючить подъездка. Один из воинов держал его на коротком поводу, а двое других, стоя по бокам коня, закинули поклажу ему на спину и обмотали арканом. Затем завели концы аркана себе за плечи, обернули вокруг пояса, после чего, упершись коленом в круп, сильно стянули мешки веревкой. Завязав узлы, отскочили в стороны. Не привыкший ходить под грузом боевой тарпан понесся по кишлаку, то и дело врезаясь боком в саманный забор, чтобы сбросить громоздкую ношу. Пришлось накинуть ему на шею аркан.
Конь остановился, дрожа и тяжело дыша. Наконец он смирился с участью, присмирел, а хозяин вернул его в строй.
– Где еще есть брод? – спросил Тахмурес.
– В фарсахе отсюда, ниже по течению, – ответил староста.
Командир посмотрел назад, в сторону окутанной вечерней дымкой громады Бабаларских гор. Он думал о том, что, если ассакены и перешли Сурхаб, ночь застанет их в пути. Уже стемнело, а значит, враги не сунутся в кишлак, опасаясь отпора.
– Уходите. Утром здесь будут каратели Гондофара. Они накажут вас за то, что вы оказали нам помощь.
Джаст на гортанном наречии обратился к односельчанам. Услышав неприятное известие, те зашумели, потом бросились к домам. Кушан они не винили – ассакены и прежде совершали безжалостные рейды по горным селениям, сжигая дома и вырезая непокорное население.
Отряд прошел еще не меньше фарсаха, преодолев несколько мелких проток, прежде чем Тахмурес нашел подходящее место для лагеря. Река приблизилась вплотную к скалам, так что, вздумай противник напасть ночью, ему придется подбираться к лагерю по узкому проходу между руслом и отвесной стеной. Вряд ли ассакены настолько беспечны, чтобы лезть сюда в темноте. Тем более, что шум приближающихся всадников будет хорошо слышен на расстоянии. Даже если они обмотают копыта коней кожей.
Он лежал под шкурой, положив голову на хурджун, и прислушивался к звукам ущелья. Лошади спокойно паслись, отыскивая на берегу стрелки горной осоки. Монотонно шумел поток. В воздухе шуршали крыльями летучие мыши.
Прямо перед собой Тахмурес видел едва различимую фигуру часового. Свет молодого полумесяца – и так скудный – терялся в глубокой теснине. Лишь яркое звездное небо освещало реку, от которой исходило слабое серебряное свечение.
«Все-таки Гондофар решил не отпускать меня живым, – думал он. – Правду говорят – пока барабан не загремит, мертвец не появится на поверхности воды. Хитрец! Лишь слухи о смертельной болезни отца заставили его открыть истинное лицо. Сначала я, потом Куджула? Мы последние из рода Кадфисов. Отец слаб, наложницы не успеют родить ему новых сыновей. После его кончины в Кушаншахре воцарится неразбериха, которой ассакены воспользуются, чтобы напасть на ослабевшее от внутренних раздоров царство».
Он снова вспомнил брата. Ему стало жалко Куджулу – молодой, неопытный, ни разу не побывавший в настоящей схватке. Если старшему суждено сгинуть в дороге, сможет ли младший спастись, а потом еще и возглавить племя?
Внезапно Тахмурес вздрогнул, ясно различив на только что пустом берегу какую-то фигуру. Приглядевшись, он понял, что это ребенок. Мальчик с замотанной платком головой спокойно сидел у воды в нескольких шагах от него, играя в камешки.
«Кишлак далеко, – подумал кушан, – что он здесь делает ночью?»
Он резко сел. Ребенок повернул голову. Его лицо казалось мертвенно-бледным, почти белым. Такими же были и глаза – безжизненными, блеклыми. Тахмуреса поразила неестественно длинная шея. Прямо над кушаном громко захлопали крылья, и по ущелью разнесся тоскливый крик сыча. Он дернул головой, отвлекаясь на шум, а когда снова повернулся к мальчику, то никого не увидел.
Тахмурес вскочил, краем глаза заметив, как вместе с ним вскочил часовой.
– Что случилось? – шепотом спросил тот, чтобы не разбудить отряд.
– Ничего… Так, померещилось… – буркнул командир, потом снова опустился на землю.
Остаток ночи он провел в липкой дреме, лишь перед рассветом провалился в глубокий кратковременный сон, из которого его вывели собиравшиеся в дорогу товарищи.
Мирра пришла рано утром, чем-то сильно расстроенная. Ее бил озноб. Иешуа усадил македонянку перед очагом, набросил ей на плечи халлук, затем полез в запасы лечебных трав.
Вскоре она осторожно прихлебывала пахучий отвар из корней синюхи, листьев тимьяна, цветков боярышника и ромашки. Если бы не пустырниковый мед, пить эту смесь было бы невозможно из-за отталкивающего запаха. Заметив недовольную гримасу Мирры, Иешуа бросил в дымящийся напиток горсть сушеной малины.
– Что случилось? – спросил он, опустившись на кошму.
– Папа слег. Его несколько месяцев мучали головные боли после ранения в голову. А вчера он потерял сознание и упал. Бассарей говорит, что необходима срочная операция, иначе папа умрет. Только ему ассистент нужен, который разбирается в медицине и крови не боится. В Бактре он ни одного стоящего врача не знает. А время уходит…
Мирра разрыдалась. Иешуа как смог успокоил ее.
