Тут ход мыслей архитектора был примерно таков. Все пять полов, вскрытые при раскопках, разные по цвету и по качеству работы, лишены каких бы то ни было украшений. Это просто глина с саманом, желтая или зеленоватая, обычная глина. Такой пол слишком прост для пышного зала, но именно такие полы делались испокон веков в этих местах; их только всегда чем-нибудь застилали — циновками, кошмой или ворсистым ковром; застилают и поныне. Естественно предположить, что и здесь было так же. Но реконструктор не может остановиться на одном предположении. И тут, как во многих случаях, ему приходят на помощь древние писатели. И у крупнейшего географа Греции Страбона и в сочинениях великого римлянина Плиния не раз упоминаются «прекрасные парфянские ковры». А если так, то где же им было и красоваться, как не в царских дворцах Парфиены? И с полным правом архитектор «застилает» пол аудиенц-зала великолепным парфянским ковром.
Картина, созданная точным знанием и творческим воображением, закончена. Словно прожектор выхватил из тьмы времен кусок могучего сооружения, самую сердцевину таинственного, во многом еще не разгаданного царского заповедника.
Теперь судите сами, интересны ли нам, нужны ли науке такие «воздушные замки»? Безусловно, нужны.
Осенью 1948 года на раскопках Старой Нисы работала группа в семь человек. Все семеро были так молоды, что не только сами друг друга звали просто по имени — Лена, Тамара, Саша (а то и Сашка), — но и рабочим не приходило в голову величать их по отчеству. С тех пор прошло больше восьми лет, все они теперь уже взрослые люди, всех давно уже зовут полными именами, а когда фамилии их упоминают в научных трудах, то прибавляют звания: кандидат наук, доцент, ассистент, научный сотрудник института или Академии наук Туркменской, Таджикской, Узбекской ССР. Все или почти все они и сами теперь пишут книги, статьи, читают лекции, делают доклады о своих открытиях. Но и в те времена, о которых идет речь, они были уже настоящими археологами и историками, влюбленными в свою науку.
Та, что звалась Леной, и тогда была ценным сотрудником экспедиции, с трехгодичным стажем работы в ЮТАКЭ. Ей, Елене Абрамовне Давидович, было двадцать пять лет, когда профессор Массон назначил ее начальником этой маленькой группы, а сыну профессора, студенту Вадиму, сотруднику группы, и того меньше.
Жили лагерем в селении Багир, в восемнадцати километрах от Ашхабада, у самого подножия горной цепи Копет-Даг. Жили не одни, а вместе с другой группой молодежи, копавшей Новую Нису.
Обосновались в здании старой мусульманской школы — медресе, и хотя ближе к октябрю ночи становились все холоднее и холоднее, спали во внутреннем дворике под открытым небом; таково было строгое предписание начальника экспедиции. Надо сказать, что дисциплина в ЮТАКЭ всегда была и остается жесткой, ее законы волей-неволей выполняются всеми.
Вдоль стен дворика тянулись решетки дверей, служивших и окнами маленьким кельям — худжам, где лет тридцать назад сидели, поджав под себя ноги, склонившись над низенькими столиками, будущие муллы. Не поднимая глаз от раскрытых перед ними огромных книг, юноши с утра до ночи бормотали мудреные арабские слова — зубрили суры корана.
Теперь в маленьких худжах были сложены вещи, а в дождливые ночи сюда перетаскивали и походные кровати со двора. Был только один работник экспедиции, который мог не подчиняться строгим правилам, царившим в ЮТАКЭ, и спать под крышей в любую погоду. Это был заведующий хозяйством лагеря, человек вполне солидный и ответственный: он и ночью не расставался с подотчетными богатствами.
В больших помещениях находились склад, столовая и два музея — Старой Нисы и Новой. Музеи были неравноценны: новонисийский пополнялся ежедневно, старонисийский в эту осень мог похвастаться только новыми образцами сырцового и обожженного кирпича.
И дело тут было не в недостатке рвения у копателей Старой Нисы.
Молодежь, очевидно, подобралась надежная, если строгий и очень требовательный начальник, Михаил Евгеньевич Массон, доверил ей самостоятельную работу. Метод раскопок был хорошо усвоен его учениками. Сами точные, как на чертеже, линии раскопа говорили о том, что все продумано, выверено, никаких вольностей, никакого самоуправства быть не могло. Землю вынимали квадратами 2X2 метра, толщиной в 10 сантиметров. Расчистка велась так, что ни один черепок, ни одна глиняная печатка не должны были ускользнуть из рук.
Но в том-то и беда, что ускользать здесь было решительно нечему. Тут, в северном комплексе городища, ничего, кроме стен и остатков колонн, не находили. Кирпичи, конечно, не ускользали из рук; вот их и тащили в лагерный музей, на потеху более удачливым товарищам из Новой Нисы: у них там копать было гораздо веселее.
