Сказано только одно слово «марубар», и этот марубар-счетовод назвал себя Михридатом или Вахуманом, а наука может сделать из этого далеко идущие выводы. То, что в Парфии были и такие чиновники, указывает на сложный и разветвленный аппарат. Марубары носили парфянские имена — это доказательство того, что чиновничество было местным и пополнялось самими парфянами, а не чужеземцами. Марубары были грамотны, а писали они хотя и арамейскими знаками, но по-парфянски. Пользуясь, где удобно, арамейскими словами взамен своих, они свободно употребляли, когда хотели, и сложенные из арамейских знаков чисто парфянские слова. Такая надобность возникала постоянно: жизнь то и дело наталкивала их на понятия, которых не знал и знать не мог язык чужого, далекого народа. Вот слово «абашбар» — податной, подлежащий обложению, — это характерное слово для иранских народов. Вот термин «наврашт» — он обозначает молодое вино. О чем он свидетельствует? О том, что виноделие в Парфии было развитым, стояло на крепких ногах и уже давно не нуждалось ни в иностранной терминологии, ни в чужеземном руководстве.
Итак, не может быть споров — находка семи кусочков обожженной глины уже стала важным явлением в науке. Громко заговорила не просто седая древность, но и Парфия, не только Парфия, но и ее сердце — Парфиена. И что же, заговорила и смолкла? Этим и ограничились находки остраконов? В том-то и дело, что нет.
И сегодня в тихих кабинетах тех музеев и институтов, где находятся на временном хранении остраконы Нисы, идет напряженная работа над ними. Их теперь уже не семь и не десять, их почти две тысячи. Каждый из них точно зарисован художником, сфотографирован, многие подвергнуты рентгенологическому исследованию. В недалеком будущем ожидается издание целого «корпуса» — большого свода описаний и переводов тех надписей, которые будут на них прочтены.
«Корпус» этот еще не вышел в свет, но кое-что о нем уже известно. Новые говорящие черепки по своему содержанию похожи на первые. Это целый архив довольно однообразных квитанций, расписок одного типа. Изредка попадаются плитки большого размера, на которых сохранились какие-то другие подсчеты древних завскладами. Их нелегко разгадать: колонки цифр читаются хорошо, а вот что именно подсчитывается — неясно. Вероятно, речь идет о каких-либо мерах объема или веса! Но любопытная деталь: итог, подбитый в древности, сплошь и рядом не совпадает с действительной суммой слагаемых. Вообще-то говоря, это вещь возможная: так получилось бы и у нас, если бы, сложив ряд величин, выраженных в килограммах, мы подвели бы итог в центнерах, тоннах или почему-либо в пудах. Тем не менее установить, что именно имели в виду марубары, мы пока не можем. Но ведь «пока» вовсе не означает «никогда».
Итак, документы очень однообразны. Стоит ли тогда заниматься ими? Конечно, стоит: в них, несомненно, будут встречаться и новые парфянские слова, и новые, еще неслыханные имена чиновников, и названия неведомых местностей.
Самое накопление их даст нам многое. Может быть, удастся узнать, кому подчинялись марубары. Может статься, мы получим возможность составить карту виноградников вокруг Нисы, точнее выяснить размеры этих угодий, установить окончательно, кому же они принадлежали. Все это существовало очень давно, в далеком прошлом. Это прошлое запечатано не семью — великим множеством таинственных печатей, но ученые, действуя в содружестве, помогая друг другу, наталкивая один другого на постановку и решение самых сложных задач, снимут в конце концов с истории Парфии все эти печати до единой.
Труд архитектора начинается с мечты. Мастер мечтает с карандашом в руках, и ход его творческой мысли можно проследить по этим еще неясным наброскам. Вот первый смутный намек на будущее творение: очертания высокого здания, что-то вроде колоннады, рождающаяся арка портала.
На следующем листке мысль уточняется. Появился и снова исчез купол, портик стал другим, колонны кажутся выше, стройнее. Художник пока еще не стеснен ничем, кроме тех образов, что возникают в его фантазии.
Последний эскиз. Он уже иллюминован акварелью. Видно ясно: задуман чудесный дом отдыха над лесным озером. Остается только ждать, когда эта мечта художника воплотится в жизнь.
Мы ждем, а для строителя наступает второй этап творчества: художник превращается в инженера. Материал, техника, экономика предъявляют свои требования. Начинаются бесконечные поправки, наступает пора вычислений, расчетов, цифр. Наконец место арифмометра занимают кронциркуль и рейсшина; на чистый лист ватмана ложатся строгие линии чертежа.
Проект готов. Но надо еще защитить его, доказать и красоту замысла и его целесообразность. И только тогда, когда это испытание пройдено, только там, на строительной площадке, возле котлована и лесов, архитектор с полным правом чувствует себя зодчим. Если же случится самое печальное: проект не утвердят, — ну, тогда мечта остается мечтой, а задуманное здание — «воздушным замком». Ужасная перспектива!
