Она поискала глазами стул, но его здесь не было. Лиара тихонько пискнула и вцепилась в ее плечи, когда Рада приподняла ее, а потом опустилась на стул, усадив у себя на коленях. Теплые руки сразу же обвили ее плечи, и глаза, в которых загадочно плавились огненные солнца, заглянули прямо в самое сердце Рады.
— Ты выспалась? — спросила искорка, внимательно разглядывая ее, и золото в груди Рады начало закипать все сильнее и сильнее, готовое в любой момент лопнуть, взорваться тысячью фейерверков, увязанных в одну скатку. — Отдохнула, моя радость?
— Да, искорка, — кивнула она, понимая, что наглядеться не может в эти волшебные глаза, у которых не было дна, лишь только свет. — А ты?
— И я, — мягко улыбнулась та, а потом положила голову ей на плечо, поворачиваясь и глядя в окно. — Я сидела здесь и думала о тебе, о нас, вспоминала нашу дорогу, — тихо-тихо заговорила она, и в голосе ее слышалась нежность летнего вечера, баюкающего в ковше ладоней отгорающий ландышевый цвет. — Вспоминала тот первый день, когда увидела тебя верхом, помнишь? В Латре, с Даланом, когда вы катались по полю.
— Помню, — кивнула Рада, мягко обнимая ее и прикрывая глаза. Ее запах наполнял все, и в нем хотелось тонуть без остатка.
— Ты тогда была такая красивая! Пронизанная солнцем, и оно путалось в твоих волосах, горело под ресницами. Я смотрела, как ты едешь мне навстречу, и думала о том, что никогда не видела женщины более красивой на всем белом свете. И никогда даже и не надеялась на то, что однажды ты взглянешь на меня по-другому, так, как глядишь сейчас. — Голос ее на миг дрогнул. — Никто никогда так не глядел на меня, Рада. Да и не нужно этого было, только ты одна.
— Ты одна, моя маленькая весенняя птичка, моя золотая зоренька, — тихо прошептала Рада, целуя самые кончики ее кудряшек.
— И вот мы прошли через все эти непроходимые преграды, миновали столько боли, столько горя, столько страха. Через весь мир прошли, ведомые силой, которая превыше всего, чтобы найти здесь этот маленький домик в горах, укрытый под снегом. — Рада слушала, как она говорит, и прямо в ее груди плавилось сердце. Это было так больно, и так хорошо, так дорого, так по-настоящему. Она говорила, и хотелось плакать, или целовать ее глаза, или кружить ее на руках под серебряными звездами. Хотелось упасть на землю и в ноги кланяться той силе, что свела их дороги, молиться и благодарить, хоть Рада и понимала, что ни одной благодарности не хватит, чтобы окупить этот дар. Ни одного человеческого сердца, даже всех сердец вместе, не хватит для того, чтобы вместить всю твою любовь, Великая Мать! А голос искорки тек сквозь Раду, согревая гораздо лучше печи или шерстяного пледа, отогревая что-то запрятанное в самую ее глубь. — И мы будем жить с тобой в этом маленьком домике, под светом этих звезд, под задумчивой тенью этих гор. По ночам нам будет шептать свои сказки лес. Слышишь, как тихонько он дышит в своих снах? Знаешь, что ему снится?
— Нет, — прошептала Рада, чувствуя, как закипают в уголках глаз слезы. Казалось, это сама ее душа рыдала от невыносимой нежности, которой и слова не было на человеческом языке.
— Ему снятся земляничные поляны, прогретые солнцем, над которыми поют толстые мохнатые шмели. Ему снится голубое небо сквозь зеленые верхушки сосен, шелест иголок на ветру, солнце, дробящееся в застывшей на коре капле смолы. Он видит дрожащую россыпь радуг в паутинках, покрытых утренней росой. Он слышит песню жаворонка в рассветном небе, в котором расплескалось полное огня зарево, медленно алеющее на востоке, чтобы взорваться золотыми копьями и растечься победной песней над миром. Он видит туманы, спящие в тенистых низинах, и болотные травы, шепчущиеся на ветру. И теплые ночи, которым нет конца, ночи, когда никогда до конца и не темнеет, прозрачные, словно занавески на нашем окне, легкие, как твое дыхание, моя милая. Совсем скоро придет наше лето, Рада. Совсем скоро родится глубоко под землей зеленая трава, потянется к солнцу, разбудит стылую землю. И запоют ручьи, понесутся над миром свободные пушистые ветра, такие же легкие и сильные, как ты, моя родная. И я пойду на рассвете в мокрый лес собирать травы и петь земле, и я буду плести тебе венки из вереска и горечавки, которая так похожа на твои глаза. А по вечерам — сидеть с тобой на пороге нашего дома и дышать закатами, полными запаха свежескошенной травы и дурманящей сладостью жасмина.
