Маленький домик тонул в тенях, скрадывающих углы, смягчающих острые очертания предметов. Здесь почти ничего и не было, но при этом было так уютно, как она и мечтать не могла. Печка, выпирающая толстым боком из стены, в алом зеве которой малиново мерцали угли, а во все стороны от нее расходились волны уютного смолистого тепла. Добротно сколоченный стол с двумя стульями возле него, а на столе — кувшин с молоком, две чашки и краюха домашнего хлеба, накрытая простым льняным полотенцем. Узкий шкаф, внутри которого на полках сейчас лежали их сложенные вещи. Маленькая чаша в восточном углу помещения, пустая, из тех, в каких анай разжигали огонь во славу своей Богини. А на полу — плетеная циновка, на которой играли отсветы пламени из камина, бросая на нее диковинные живые узоры, которые никогда бы не смогла вышить даже самая талантливая мастерица.
И тишина.
Рада вдохнула ее всей собой: тишину, в которой было лишь легкое потрескивание дров в печи, да едва слышное дыхание мороза за окнами. Это была не та стылая, бесконечная тишь, никогда не нарушаемая ни единым звуком, которая обычно лежала за Семью Преградами. И не странное молчание ночного Эрнальда, в котором все равно порой слышался чей-нибудь заспанный кашель, отдаленное шарканье шагов по пустым галереям, обрывки музыки из домов тех, кто еще не спал. Это была тишина гор, молчаливых зеленых лесов, взбирающихся по их склонам, тишина полного звезд неба и солнца, что ждало своего часа, чтобы родиться где-то за самым краешком мира. Тишина зимы, укрытая толстым одеялом снега, когда лес угрюм и ворчлив, когда дороги и перевалы завалило до весны, когда глубоко у древесных корней, укрывая пушистым хвостом нос, дремлет жизнь, сомкнув золотые глаза.
Как хорошо!
Рада вновь вдохнула воздух, и он пах домом. Деревом, из которого была сложена передняя часть их вырубленного в скале жилища, молоком, налитым в кувшин и чашки и забытом на столе, углями и разогретыми боками печи, которая прятала их у себя за пазухой. К этому всему примешивался еще сладковатый запах циновки и едва слышный травяной аромат ее волос, от которого кружилась голова, и невыносимая нежность сжимала сердце Рады.
Она откинула край шерстяного одеяла и села, спустив босые пятки на пол. Под ногами приятно чувствовалась циновка, которой в несколько слоев были устланы полы, и в доме было тепло и уютно. Искорки не было в комнате, но Рада ощущала ее присутствие в доме: неуловимое знание, шестое чувство, как когда-то кто-то стоит за твоей спиной, и достаточно лишь его дыхания, чтобы знать — он там.
Из узкого коридора, ведущего на маленькую кухню и дальше, в сени, лился на пол мягкий свет свечи. Рада пригнула голову, проходя под низкой притолокой, сработанной из сосны, в трещинах которой янтарными слезами приглушенно посверкивали капли смолы, и вышла в кухню, остановившись на пороге.
Возле маленького, полностью скрытого под узорами мороза окошка сидела Лиара, поджав под себя ноги и полностью уместившись на стуле, будто кот. Перед ней на узком столе горела свеча, отбрасывая на стены причудливые отсветы. Здесь тоже было совсем немного мебели: несколько шкафов для посуды, разделочный стол, еще один стол для еды, бок печи, выпирающий из стены, с двумя конфорками на нем. Но что-то невероятно уютное было в закопченных кастрюлях, аккуратной стопкой высившихся у стены, в глазурованных глиняных чашках и мисках с простеньким орнаментом, в большой корзине для дров и двух ведрах ключевой воды, такой ледяной, что аж зубы сводило. И пахло здесь: травами, едой, домом.
Сквозь окошко внутрь дома смотрела черными глазами ночь. Загадочно мерцала изморозь, застывшая странными узорами, колкими иглами зимы, ледяными цветами, что цвели под отсветами свечи. И в глазах Лиары, повернувшейся к Раде, тоже было что-то загадочное сейчас, совсем чаровное и такое древнее, что на миг Рада оробела.
Искорка просто смотрела на нее, ничего не говоря, и улыбалась. Ее пушистые кудряшки отливали червонным золотом, и это же золото дробилось в ее глазах, преломлялось на ресницах, мягким светом заливало щеки, такие нежные, теплые, словно наливные персики, которые до боли хотелось поцеловать. На плечах ее лежало второе шерстяное одеяло, из-под которого торчали только голые пальцы ног, да выпирали худенькие коленки.
Рада вдруг поняла, что не может сдвинуться с места или сказать хотя бы слово. Маленький домик на краю мира, укрытый в холодной зимней ночи, и она в кухне, завернутая в шерстяное одеяло. И ночь, что была тише самого мягкого урчания котенка за пазухой. Разве могло быть что-то нежнее, что-то красивее? Разве нужно было ей самой еще что-то другое?
— Посидишь со мной? — приглушенно спросила искорка, поправляя на плече шерстяное одеяло.
— Да, — хрипло кивнула Рада, нетвердой походкой подходя к ней.
