Странно было видеть последнюю нимфу во всем Этлане, шагающую сейчас во главе отряда по вбитой в лед дороге, странно, горько, но и правильно. Сначала в мир пришли люди, амбициозные и честолюбивые испорченные сыновья первого дня, начали ломать и менять его своими руками, подстраивая под собственные интересы и ни с чем не считаясь. Потом и другие расы тоже родились в глубоких горных норах, на вершинах гор, на дне океанов и в танцующей пляске пламени. И всем им стало тесно на этом щедром клочке земли, который так радушно встречал их, так распахивал им навстречу объятия. И полилась кровь, обильно орошая землю вместо шумливых дождей и серебристой росы, народы бросились друг на друга, топча крохотные зеленые травинки, тянущиеся к небу, сжигая леса и рощи, обрушивая вниз скалы и возводя новые. И равнодушные эльфы, разочаровавшись в гармонии, которую они так стремились создать, ушли прочь от мира последними, предоставив его самому себе. И земля, как и всякая женщина, которую предали и смешали с грязью, не простила. Она отвернулась ото всех своих детей, замкнувшись в себе и уйдя в свои мрачные медленные сны, не тревожимые ни одним лучиком солнца. И везде в мире стало сумрачно, везде, кроме Данарских гор.
Понятное дело, почему последняя нимфа в конце концов оказалась именно с анай. С кем же еще ей было оказаться? Нимфы были душой мира, его дыханием, лунными бликами света на поверхности ручьев, шепотом загадочной летней ночи в самый канун Дня Солнца, цветком папоротника, таинственно мерцающим в ночи на диких полянах. Они хранили в своей груди красоту и гармонию всего сущего, и именно поэтому никто, кроме знающих ту же гармонию Первопришедших эльфов, не был в состоянии равнодушно смотреть на них. Их загадка манила, становясь мучительной жаждой, невыносимым желанием понять, сожрать, присвоить, сделать своей. Так их и уничтожили когда-то на заре мира первые народы, забывшие, каково это — дышать одним дыханием со своей Матерью, мучающиеся в бесконечном удушье, страдающие от жажды, которую они не могли утолить.
И какими-то немыслимыми тропами Марн Найрин, последняя нимфа Этлана, пришла-таки навстречу своей судьбе в Данарские горы. Туда, где было вновь обретено старое знание, где выросла старая вера, выросла сквозь горечь отчаяния и поражения, несмотря ни на что, став только сильнее, обретя плоть. Лиара долго размышляла об этом, о разрушении Кренена, о котором рассказали ей Ремесленницы анай, о падении расы гринальд и экспериментах Крол. Не было ли в этом какой-то странной, невидимой на первый взгляд справедливости? Не было ли в этом чуда, спрятанного так глубоко, что и разглядеть его было почти невозможно?
Гринальд ведь тоже когда-то потеряли глубокую связь с миром, которую им передали эльфы, как первой тварной расе Этлана. Они тоже поверили в ложных людских химер, во власть и силу, в право менять и господствовать. В гордыне своей они пошли против своей природы, начали ставить эксперименты, пытаясь сделать из себя что-то новое, чем они никогда не являлись. И, как и все слишком самонадеянные и слепые ко всему, кроме своей цели, ученые, в конце концов, потерпели крах. Но разве кончилась на этом их история, разве кончилась их жизнь? Из пепла некогда гордой расы восстала другая, молодая, сильная, получившая все синяки и шишки, выучившая все уроки, отказавшаяся по жестокой милости судьбы от всех иллюзий. Так сорняк пробивает укатанное в камень дорожное полотно. Так высоко на горной скале прорастает к солнцу голубой венчик горечавки.
Ты ведь никогда не отчаиваешься, Великая Мать? Лиара улыбнулась тихонько, чувствуя, как в груди, прямо между ребер, тихонько пульсирует золото. Даже Твои поражения становятся в итоге Твоей победой. Ты ведешь нас через все ужасы, через всю боль, через весь страх только для того, чтобы подарить нам самих себя. Великая Мани Эрен, в Чьих ладонях покоится весь мир.
Так через тысячи дорог судьба привела последнюю нимфу к народу, что вновь вспомнил самого себя и полюбил то, чем он был долгие тысячелетия назад. Словно разбитый вдребезги, немыслимо красивый витраж восстанавливали чьи-то терпеливые, трудолюбивые, заботливые руки, подклеивая к общей картине один кусочек за другим. На теле мира появилась одна единственная, невыносимо пульсирующая точка. Как сердце умирающего, которое вдруг, отрицая смерть и хохоча в ее ободранное лицо, начинает биться наперекор всему. Как семечко, что пробивает неподатливую землю, вытягивается в плющ, обвивает кажущиеся нерушимыми стены человеческих крепостей и с легкостью ребенка рушит их в пыль.
