«Многоуважаемый милорд Тан’Элиан (выживший)! В свете недавно полученной мной информации и возможностей, открывшихся перед вашей племянницей, спешу вас уведомить, что я забираю молодую Мейру Ренон в Лесной Дом, где она будет проживать в имении своей матери и воспитываться, как и положено представительнице княжеского рода эльфийской крови. Можете не посылать на ее поиски своих людей, не устраивать дипломатический скандал, не обращаться за помощью к королю Мелонии. Это просто не имеет никакого смысла, потому что Мейру Ренон вы уже никогда не увидите. Но, возможно, я закажу специально для вас ее портрет и пришлю его с посыльным к будущей Ночи Зимы. Надеюсь, что наше с вами короткое знакомство никогда больше не повторится. Низкий вам поклон. Алеор Ренон Тваугебир, Светлейший Князь Лесного Дома».
Еще ниже стояла сургучная печать, на которой просматривался раскинувший крылья орел — личная печать Алеора. Лиара поняла, что никак не может сдержать улыбку.
А Рада, медленно опустив пергамент, уставилась на Витора, и ее правый глаз нервно дернулся в глазнице.
— Коли это было у тебя на руках, то какого рожна ты мне сразу не сказал, что Мейры здесь нет? — почти что прошипела она, угрожающе нагибая голову.
— А почему я должен был говорить это предполагаемой убийце моего брата? — огрызнулся Витор.
Сквозь связь между ней и Радой Лиара ощутила, как все существо Рады собирается в один тугой, готовый к броску комок, и в самом его центре пульсирует, будто сердце, алая ярость. Понял это, причем без всякой связи, и Витор, непроизвольно отступив на шаг от Рады так, чтобы между ними оказался тяжелый стол из дуба.
— Я тебя предупреждаю, Рада, — внезапно осипшим голосом проговорил он. — У меня за стеной десять человек…
Рада напряглась еще больше, и Витор замолчал, так и не решившись договорить.
В комнате повисла напряженная тишина, а потом Лиара тихонько тронула Раду за твердую, как камень, руку.
— Раз Мей в безопасности, нам пора, Рада. Пойдем. Нам здесь нечего больше делать.
Несколько мгновений еще Рада колебалась, судя по ощущениям, разрываясь между желанием поскорее уйти отсюда или все-таки свернуть перед уходом шею Витору. В конце концов, она тяжело кивнула и проворчала сквозь стиснутые зубы:
— С меня уже хватит этой поганой страны и этих проклятых людишек. Наверное, и вправду пора уходить.
Не сказав больше ни слова, она отбросила в сторону пергамент и первой вышла из комнаты, а Найрин с Лиарой вновь пристроились за ее плечом, оставив перепуганного Витора все также жаться к обеденному столу.
— Надеюсь, она позволит мне открыть врата сразу же, как мы покинем поместье, — негромко сообщила Найрин, склоняясь к Лиаре. — Потому что меня уже тошнит от этого места, честно говоря. Не думала, что можно думать о низинниках еще хуже, чем анай уже о них думают, однако, Грозная всегда любила шутить.
— В этих краях не все такие, Найрин, — взглянула на нее Лиара, ощущая глубокую тоску. — Есть и добрые люди с чистыми сердцами.
— Знаю, Светозарная, вы ведь тоже из этих краев, — слегка смягчилась Найрин, взглянув на нее. — Но если все яблоко покрыто гнилью, и лишь один его бочок все еще сладкий, будешь ли ты его есть?
Слуги вжимались в стены, стремясь убраться прочь из-под ног разъяренной Рады. А Лиара шла следом и думала о словах Найрин. Великая Мани, как же я хочу поскорее оказаться в Данарских горах! Прости меня за это желание бежать отсюда как можно быстрее. Прости.
— Расслабьтесь, — тихий голос Найрин плыл сквозь помещение, медленный и вязкий, будто ртуть. — Прогоните прочь все мысли, не думайте ни о чем. Есть только Огненная в вашей груди, есть только Ее свет и Ее тепло. Ощутите, как Она наполняет вас.
За окнами темнела ночь, полная звезд и мерцающего снега. Сугробы уже отяжелели, дряхлые, закостеневшие после долгой зимы, и первое весеннее солнце подтапливало их, с каждым днем слизывая раскаленным языком слой за слоем старого снега, делая их все ниже, все слабее. Горы полнились сыростью, влагой, что испарялась с поверхности сугробов и теперь стояла в воздухе, оседая на одежде и волосах, покрывая лицо тонкой влажной пленкой. Сильно пахло сосной и камнем, и этот запах пробивался даже сквозь толстые бревна стен Зала Совета. И вдыхая его, Рада чувствовала, как в груди все сильнее и сильнее разгорается пламя. Будто в топку в груди кто-то швырял одну за другой охапки трескучей, ярко горящей сосны. И правда, Огненная, Твое дерево. Смолистое, разгорающееся так быстро, горящее так жарко.
— Огненная течет в ваших венах. Огненная дышит в вашем сердце. Огненная в вас.
