Рада почти чувствовала это. Невыносимое давление на грудную клетку, где за толстым слоем мяса и костей пылало все ярче, наполняя всю ее, пронизывая ее насквозь своими лучами, маленькое солнце. С каждым днем здесь оно росло, будто семя, брошенное в жирную черную почву, становилось все больше, превращаясь из крохотного огонька свечи в ревущий лесной пожар. Она задыхалась, не в силах переносить его жар и давление, и она молила, молила с каждым днем все сильнее, чтобы этот жар разгорался еще больше, чтобы он поглотил ее, заполнил ее всю.
Огненная, я все отдала Тебе. Все, чем я была, чем владела, все, что любила, все, к чему стремилась. У меня нет больше ничего, кроме меня самой. Так возьми же меня Себе целиком.
Комочек в груди раскалился до трескучего полымя кузнечного горна. Рада дышала, и ей казалось, что раскаленный воздух проходит через все поры ее тела насквозь. Перед закрытыми глазами не было ничего, лишь темнота, в которой медленно перетекали золотые волны. Так было всегда, когда она уходила в себя, когда сосредотачивалась в медитации вместе с искоркой и анай. Они все говорили, что видели что-то, что им приходят образы Роксаны, пламени, Великой Мани. Рада не видела ничего, лишь золотые волны, переливающиеся сквозь нее, словно шумливый прибой в напитанный солнцем летний день.
Позволь мне увидеть Твои глаза. Позволь мне хоть раз взглянуть в Твое лицо. Почему Ты не приходишь ко мне, Грозная?
Ей все время казалось, что она все делает не так, что она недостаточно стремится, что ее желание все еще не настолько искренно, чтобы Грозная ответила. Все было так просто там, за Семью Преградами, когда каждый миг жизнь буквально висела на волоске, и что-то невыносимо живучее в ней, что-то невероятно жадное до следующего удара сердца и следующего вздоха само тянулось к Великой Мани, моля ее о помощи. Рада помнила, как все тело страстно желало Ее присутствия, как каждая клетка распахивалась Ей навстречу, словно ставни на окне, которые выбило резким порывом ветра. Теперь же все шло так медленно, с таким трудом. Казалось, что кто-то забил ее тело в жесткие дубовые колодки, и оно стало неподатливым, несогласным сотрудничать, совершенно инертным. И Рада была заперта в нем, будто в клетке.
Роксана, я смогу. Я смогу!
Зажмурившись еще больше, Рада изо всех сил сосредоточилась на золотой пульсации в груди, прогоняя прочь все мысли. Подумать она успеет и позже, а сейчас не было ничего важнее этой весенней песни между ребер, этого дыхания свободного ветра, этого сладкого запаха сосен, наполняющего ее какой-то невыразимой свежестью. Она и сама не понимала, что именно делает, но принялась раздувать это пламя, поднимать его вверх. Будто дрова, она бросала в огонь Роксаны свою любовь, первый смех сына, застывшие на фоне закатанного неба листочки березы, шепот моря в густых ночных сумерках. Все то, что было ей так дорого, все то, что заставляло ее сердце петь и биться чаще.
Пламя росло, становясь все больше и больше, как костер Жриц в черную зимнюю ночь. Рада ощущала, как оно медленно движется вверх, проходя сквозь напряженную точку в горле, еще выше, к буквально раскалившемуся, словно горшок с углями, черепу. Между глаз невыносимо заболело, но она отказалась реагировать на боль и взметнула его еще выше, прямо к точке в темени, моля, зовя, крича мысленно Роксане. Услышь меня, Грозная! Ведь я горю для Тебя!
Тело стало странно чужим, каким-то чересчур вязким, тупым. Ноги и руки потеряли чувствительность, пальцы онемели, и Рада отстраненно ощутила, какие они холодные. И сразу же отбросила прочь эти чувства. Это было неважно сейчас. Значение имело только движение вверх.
С новой силой она сосредоточилась в голове, проталкивая и проталкивая огонь, поднявшийся в ее собственной груди, еще выше, в точку, которую смутно ощущала над головой. Ее собственный череп стал таким твердым и тяжелым, словно на голову надели чугунную кастрюлю. Рада нажала еще сильнее. Это был всего лишь череп, всего лишь кусок кости и ничего больше. Разве он действительно мог помешать току энергии? Разве он действительно мог замедлить или остановить ее, если она с такой легкостью пронизывала его, не встречая препятствия, раньше, когда лилась на голову Рады водопадом?
А потом вдруг что-то случилось. Рада вырвалась.
Пустота. Пространство без края, границ, пределов. Мягкость нежнее белого пухового перышка, сгущенная сила, дрожащая от собственной энергии, пульсирующая, как огромное сердце. Отстраненно она все еще чуяла собственное тело, но это было больше не важно. Радость золотыми потоками лилась вниз, наполняя всю ее, радость первого вздоха, возвращения домой, радость птичьих песен и земляничных полей, радость торжествующих лучей творящего жизнь света. И Рада пила ее громадными глотками, пила и все никак не могла напиться. Она и была этой радостью, она была этим светом.
