Священный трепет охватил Раду. Ряды тонких беломраморных колонн поддерживали потолки храма, в огромном пустом помещении гуляла полутьма, закручиваясь в спирали вокруг колонн. Под потолком на толстых цепях покачивались на сквозняке громадные чаши с танцующими внутри языками огня, бросая отсветы и неверные тени на такой же белоснежный мраморный пол, отполированный и натертый до блеска. Потолки не были высокими, при желании, вытянув руку вверх, Рада бы допрыгнула до балок, но игра света и тени странным образом расширяла пространство, а ряды колонн заставляли думать, что помещение больше, чем было на самом деле.
В воздухе стоял странный сладковатый запах дурманящих трав. Раде приходилось чуять этот запах: многие южане курили травы вместо табака, но сама она никогда не пробовала вдыхать дым в большой концентрации, предпочитая обычные способы опьянения экзотическим. К вязкому запаху примешивались нотки ароматических масел, благоухание живых цветов.
Песня Жрицы, казалось, заполнила все помещение сверху донизу, буквально влившись в каждый свободный закуток пространства. Точно также заполняла и грудь Рады сила, заставляя ее буквально дрожать всем телом, так остро ощущая свое существование, словно с нее содрали всю кожу, оставив лишь оголенные нервы. Впереди нее босиком по полу шлепала Жрица, раскинув руки и продолжая без перерыва бормотать мантры и восхваления Небесным Сестрам, которые сплетались с запахом дурман-травы и огненными отсветами из-под потолка во что-то одно целое, вязкое и пьянящее.
Откуда-то спереди лился приглушенный серебристый свет, и Рада прищурилась, пытаясь понять, что там. Правда, своим глазам она уже не так доверяла, как несколько минут назад, еще до начала церемонии. Теперь перед лицом все плыло, и ей казалось, что свет этот исходит то ли от самой Жрицы, то ли от чего-то, пока что не видимого Раде. То ли от них обеих одновременно. Сколько прошло времени? Час?
Она поняла, что стоит между колонн, опустив голову и тяжело дыша, а рядом точно также замерли и остальные Младшие Сестры, включая искорку. Перед глазами все плыло, как будто художник проводил по краске обильно смоченной в воде кистью, и она размывалась, растекалась, таяла… Рада усиленно заморгала. В глазах было какое-то странное ощущение: словно она смотрела вперед, но одновременно с этим и назад, прямо сквозь собственный затылок, хоть этого и не могло быть. Больше всего это походило на вывернутые глаза. И перед этим взором весь мир предстал совершенно в ином свете.
Волны силы, золотые переливы, состоящие из миллиардов золотых пылинок, что вспыхивали и меркли, вспыхивали вновь, заполняли все вокруг Рады, плыли в одном им понятном ритме, тянулись меж колонн и сквозь них, пронзали насквозь тела других Младших Сестер и ее собственное тело. Рада поднесла к глазам ладони, глядя на то, как эти золотые песчинки вечности насквозь протекают и сквозь нее, и это чувствовалось так странно, удивительно приятно. Серебряный свет растекался во все стороны не от Жрицы, а от искорки, что склонилась в глубоком поясном поклоне рядом с Радой. Губы ее шептали какие-то слова, глаза сверкали сгущенным серебром, разливая вокруг мягкий свет. Удивительно, но и от самой Рады тоже текло во все стороны серебро, будто прямо в ее грудь кто-то положил светоч, обернутый в серебряную пленку, только очень-очень тонкую, почти прозрачную.
Песня Жрицы стала всем, вплетаясь прямо в Раду, наполняя ее кровь и плоть, и теперь уже это было совершенно физическое ощущение, как ощущение ее собственных ног, стоящих на полу, или прикосновения одежды к коже. Правда, помимо этой песни она теперь слышала и еще что-то. Странный ритм, необыкновенный, пульсирующий. Такой полный, будто все звуки мира были собраны в нем, такой красивый, словно ничего и не существовало кроме него. Теперь голос Жрицы был лишь его частью, отражал его лишь в одной отдельно взятой тональности. А все остальное пространство заполнила Музыка, от которой у Рады дух захватило.
Все было в ней. Древние горы, дышащие ледяными ветрами и терпкой хвоей шумливых сосновых рощ. Океаны, на дне которых в песчаном ложе под толщей зеленоватой, напитанной солнцем воды покоились перламутровые раковины, хранящие в себе маленькую крупицу вечности. Туманы, что ложились в синие долины по вечерам, оставляя на мхах тонкие росчерки мелких серебристых капель. Крик чайки над холодным скалистым берегом, о который бьется и бьется, раздирая свою грудь тысячелетия подряд, одна и та же и вечно другая волна. И свет, солнечный свет, полный жизни и силы, мягким прикосновениям которого в ответ раскрывает лепестки крохотный цветок горечавки на скале.
Это же не может быть по-настоящему. Такого не бывает.
