Вскипятить молоко, всыпать немного сахару, заправить картофельной мукой (2–3 ч. ложки на 1 стакан) и хорошо проварить. 1 желток растереть добела с сахаром, постепенно соединить с киселем и поставить в холодное место.
Сварить на воде манную кашу (1 ст. ложка крупы на стакан сахару, жженки, проварить и горячую взбивать веничком из прутьев или просто ложкой, пока не побелеет). Выложить, поставить в прохладное место. К этому крему подается молоко.
Юного героя Булгакова ждут приключения и в уездном городе, причем отнюдь не веселые. Но что поделать! Таково время, в котором ему довелось жить. Хорошо еще, что в это время он был и в самом деле молод! И, может быть, потому – «Что касается меня, то я, как выяснилось это теперь, был счастлив в 1917 году, зимой. Незабываемый, вьюжный, стремительный год».
Началом Гражданской войны (во всяком случае крупномасштабных вооруженных столкновений) принято считать лето 1918 года. «Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская – вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс», – так начинается «Белая гвардия».
Булгаков возвращается в Киев в феврале 1918 года. «Ехали мы через Москву. Оставили часть вещей у дядьки, пообедали в „Праге“ и сразу же поехали на вокзал – в Киев из Москвы уходил последний поезд, позже уже нельзя было бы выехать», – вспоминает Татьяна Лаппа.
18 апреля (1 мая по новому стилю) 1918 года Вера Афанасьевна Булгакова, сестра Михаила Афанасьевича, писала в Москву сестре Варе: «Мне компания педагогов предложила принять участие в открытии частной великорусской гимназии, смешанной, нового типа, это очень интересно, я с удовольствием буду работать. У нас весна в полном разгаре, сирень в бутонах, на Пасху будет цвести». И далее – приписка дядьке, Николаю Михайловичу Покровскому: «Поздравляю тебя с днем твоего ангела, желаю тебе всего хорошего, а главное, чтобы мы поскорее зажили опять по-человечески. Сейчас у нас в доме царит утомление до последней степени. Мы два месяца без прислуги. Готовим по очереди, по дежурствам. Мама дошла до последней степени утомления физического и нервного. Финансовый вопрос совсем заел».
А Татьяна Николаевна вспоминает: «Горничной в доме уже не было. Обед готовили сами – по очереди. После обеда – груда тарелок. Как наступит моя очередь мыть, Ваня надевает фартук: „Тася, ты не беспокойся, я все сделаю. Только потом мы с тобой в кино сходим, хорошо?“ И с Михаилом ходили в кино – даже при петлюровцах ходили все равно! Раз шли – пули свистели прямо под ногами, а мы шли!».
Киевляне не страдали от голода и холода.
В доме Турбиных постоянно топится печь, раскалена докрасна и печь в заведении мадам Анжу. Никто не жалуется на голод. Киев – это не Москва и не Петербург. Недаром Алексей Турбин произносит страстную речь: «Если уж в кофейнях шепчутся перед мобилизацией, и ни один не идет – дело швах! О, каналья, каналья! Да ведь если бы с апреля месяца он начал бы формирование офицерских корпусов, мы бы взяли теперь Москву. Поймите, что здесь, в Городе, он набрал бы пятидесятитысячную армию, и какую армию! Отборную, лучшую, потому что все юнкера, все студенты, гимназисты, офицеры, а их тысячи в Городе, все пошли бы с дорогою душой. Не только Петлюры бы духу не было в Малороссии, но мы бы Троцкого прихлопнули в Москве, как муху. Самый момент, ведь там, говорят, кошек жрут».
Только один раз упомянуты очереди за сахаром, да и то в прошедшем времени: «Николка, получив из рук Василия Ивановича сахарную карточку восемнадцатого января восемнадцатого года, вместо сахара получил страшный удар камнем в спину на Крещатике и два дня плевал кровью. (Снаряд лопнул как раз над сахарной очередью, состоящей из бесстрашных людей.) Придя домой, держась за стенки и зеленея, Николка все-таки улыбнулся, чтобы не испугать Елену, наплевал полный таз кровяных пятен и на вопль Елены:
– Господи! Что же это такое?!
Ответил:
