Но профессор Преображенский покупает колбасу не в Охотном ряду, у крупного производителя, имеющего заслуженную репутацию, а в «кооперативном магазинишке» у кустаря. Поэтому у Шарика есть все основания сомневаться, что колбасник придерживался рецептуры и соблюдал все технологические и санитарно-эпидемиологические нормы и рекомендации в пункте «Особые условия». А проще говоря, колбаса эта – не что иное, как «гнилая лошадь». В конце XIX – начале XX веков такие колбасы называли «собачьей радостью», поскольку соблазниться ими могли только собаки.
Правда: «Знакомые псы с Пречистенки, впрочем, рассказывали, будто бы на Неглинном в ресторане „Бар“ жрут дежурное блюдо – грибы, соус пикан по 3 р. 75 к. порция. Это дело на любителя, все равно что калошу лизать…».
Но людям приходится еще хуже. Повара «из совета нормального питания» кормят своих клиентов обедом из двух блюд за 40 копеек и в буквальном смысле на убой. «Что они там вытворяют в нормальном питании – уму собачьему непостижимо. Ведь они же, мерзавцы, из вонючей солонины щи варят, а те, бедняги, ничего и не знают. Бегут, жрут, лакают».
А чем и как обедает Филипп Филиппович Преображенский?
Его обед начинается с закусок: «На разрисованных райскими цветами тарелках с черной широкой каймой лежала тонкими ломтиками нарезанная семга, маринованные угри. На тяжелой доске кусок сыра со слезой, и в серебряной кадушке, обложенной снегом, – икра. Меж тарелками несколько тоненьких рюмочек и три хрустальных графинчика с разноцветными водками. Все эти предметы помещались на маленьком мраморном столике, уютно присоединившемся к громадному резного дуба буфету, изрыгающему пучки стеклянного и серебряного света. Посреди комнаты – тяжелый, как гробница, стол, накрытый белой скатертью, а на ней два прибора, салфетки, свернутые в виде папских тиар, и три темных бутылки.
Зина внесла серебряное крытое блюдо, в котором что-то ворчало. Запах от блюда шел такой, что рот пса немедленно наполнился жидкой слюной. „Сады семирамиды!“ – подумал он и застучал по паркету хвостом, как палкой.
– Сюда их, – хищно скомандовал Филипп Филиппович. – Доктор Борменталь, умоляю вас, оставьте икру в покое. И если хотите послушаться доброго совета: налейте не английской, а обыкновенной русской водки.
Красавец тяпнутый – он был уже без халата в приличном черном костюме – передернул широкими плечами, вежливо ухмыльнулся и налил прозрачной.
– Ново-благословенная? – осведомился он.
– Бог с вами, голубчик, – отозвался хозяин. – Это спирт. Дарья Петровна сама отлично готовит водку.
– Не скажите, Филипп Филиппович, все утверждают, что очень приличная – 30 градусов.
– А водка должна быть в 40 градусов, а не в 30, это, во-первых, – а во-вторых, – бог их знает, чего они туда плеснули. Вы можете сказать – что им придет в голову?
– Все, что угодно, – уверенно молвил тяпнутый.
– И я того же мнения, – добавил Филипп Филиппович и вышвырнул одним комком содержимое рюмки себе в горло, – …Мм… Доктор Борменталь, умоляю вас, мгновенно эту штучку, и если вы скажете, что это… Я ваш кровный враг на всю жизнь. „От севильи до гренады…“
Сам он с этими словами подцепил на лапчатую серебряную вилку что-то похожее на маленький темный хлебик. Укушенный последовал его примеру. Глаза Филиппа Филипповича засветились.
– Это плохо? – жуя, спрашивал Филипп Филиппович. – Плохо? Вы ответьте, уважаемый доктор.
– Это бесподобно, – искренно ответил тяпнутый.
– Еще бы… Заметьте, Иван Арнольдович, холодными закусками и супом закусывают только недорезанные большевиками помещики. Мало-мальски уважающий себя человек оперирует закусками горячими. А из горячих московских закусок – это первая. Когда-то их великолепно приготовляли в славянском базаре».
Два слова в защиту икры. Хоть профессор Преображенский и высказался о ней весьма презрительно, но Маргарита на ужине в интимном кругу у Воланда будет закусывать чистый спирт именно икрой – а уж вкусу мессира мы можем доверять. Да и сам профессор поставил ее на стол, хотя и предпочитает горячие закуски.
20 декабря 1924 года Булгаков записал в дневнике: «В Москве событие – выпустили тридцатиградусную водку, которую публика с полным основанием назвала „рыковкой“. Отличается она от „царской“ водки тем, что на 10 градусов слабее, хуже на вкус и в четыре раза дороже ее». Народное название напиток получил в честь председателя Совнаркома СССР Алексея Рыкова. Официальное название было, естественно, другое – «Русская горькая». А «Ново-благословенной» ее прозвали, потому что хранилась она на складе на улице Благословенной, дом 4 (сейчас улица Самокатная).
