— Мой отец религиозный дурак и ретроград, оберштурмфюрер. Свято верит в десять заповедей и считает нас исчадием ада. Мы с ним много спорили об этом но увы, я так и не смог убедить его в том что он глубоко ошибается. В конце концов я решил уйти из дома, поскольку становиться священником по его стопам у меня не было ни малейшего желания. С детства мечтал быть военным, но в СС намного лучше чем в Вермахте! — искренне признался Штайн.
— Насколько я понял вы не женаты? И даже девушки нет? — не отставал Шольке, упорно пытаясь понять чем его так заинтересовал этот штурмшарфюрер.
— Не женат. Девушка была… но теперь её нет! — а вот сейчас Эдмунд явно разозлился. Но от чего?
— Что случилось? Она умерла? — спокойно спросил он, делая вид что не замечает эмоции подчинённого.
— Оберштурмфюрер, я не понимаю, какое отношение это имеет к…? — стиснул челюсти Штайн, но Гюнтер не позволил ему уйти с болезненной темы.
— Отвечать на вопрос, штурмшарфюрер! — лязгнул Шольке своим командирским голосом, пресекая возражения. — Если я прикажу то вы ответите сколько раз дрочите по утрам, ясно? Не слышу ответа!!
— Так точно, оберштурмфюрер! — сила приказа и воля Гюнтера преодолели возмущение унтер-офицера СС, но теперь тот смотрел на него с какой-то непонятной яростью, словно Шольке заставил его коснуться того что Эдмунд пытался глубоко спрятать.
— Она… она оказалась врагом! — внезапно брякнул Штайн, играя желваками. — И я её наказал!
Эти слова изрядно изумили Гюнтера и он удивлённо вскинул брови. В каком смысле врагом? Что там у них произошло?
— Конкретнее, штурмшарфюрер! — велел он, снова придав лицу полную невозмутимость.
Боец тяжело дышал, его ноздри раздувались от испытываемых чувств, кулаки крепко сжаты. Эдмунд неохотно но начал рассказывать, и чем больше Шольке его слушал тем сильнее у него ползли мурашки по коже…
— Мы с Гизелой росли вместе. Я — сын пастора и член «Гитлерюгенда», она — дочь преуспевающего бауэра, торгующего мукой. Всё время вместе играли и бегали по полям… Потом, когда подросли, поняли что любим друг друга. Я даже хотел жениться на этой… мрази! — последнее слово он чуть ли не выплюнул, его лицо исказилось от злости и ещё чего-то… — Меня обмануло то что она казалась доброй, красивой, умной… Даже наши родители не противились отношениям и были уверены что мы поженимся. Когда нам исполнилось двадцать то я взял её как свою женщину. Если бы мне тогда знать всю правду… Но я не знал, оберштурмфюрер! Не знал!
— Продолжайте! — приказал Гюнтер, хотя начал подозревать что ему не понравится услышанное.
— Потом она сказала что у нас будет ребёнок… Я обрадовался, думал что станем настоящей семьёй. Был готов на что угодно ради неё… Какой позор! — снова скривился Штайн, словно увидел что-то мерзкое. — Сделал ей предложение, она согласилась. Отец сам желал провести обряд венчания а этот бауэр обещал оплатить все расходы на свадьбу. Но… перед этим, как вы знаете, по закону мы должны были доказать что являемся расово чистыми немцами, что в нас нет ни капли еврейской крови. Я нисколько не беспокоился ни за себя ни за неё, был уверен что это просто формальность! И когда мне сообщили что я чист то принял это как само собой разумеющееся. Но… но она… — у парня перехватило дыхание, и Эдмунд с трудом смог закончить свою мысль: — … Гизела была заражена! У неё оказалась четверть этой грязной крови!
Штайн на несколько секунд закрыл глаза, его буквально трясло.
А Гюнтер онемел, услышав такие откровения. Нет, он знал что действительно, перед свадьбой, если муж собирается строить карьеру в государственных органах, а особенно в СС или партии, то должен пройти вместе с будущей женой проверку на «вшивость», иначе не видать ему высоких чинов. Для членов СС и НСДАП это считалось обязательным, да и жёны им подбирались тоже расово подходящие. Теперь Шольке понял что случилось между ними и почему Эдмунд не женился на своей Гизеле. Но когда он уже хотел сказать что достаточно, Штайн заговорил снова…
— Когда я это узнал то просто не поверил своим глазам и ушам. Такого никак не могло быть! Но это случилось… — похоронным голосом вещал штурмшарфюрер, глядя на него пустыми глазами. — В тот день она перестала для меня существовать, оберштурмфюрер. Эта грязная сука валялась у меня в ногах, молила сжалиться, что-то лепетала о любви и общем ребёнке… Я не слушал её. Тогда она сказала что всё равно оставит этот зародыш, потому что он часть меня. Её слова отрезвили меня и тогда я это сделал…
— Что… — голос внезапно изменил Гюнтеру, и он почувствовал что ему стало трудно дышать… — Что сделал?
Подчинённый вдруг сбросил своё оцепенение, его взор прищурился и тот ответил с какой-то ужасной гордостью, от которой Шольке пробила неконтролируемая дрожь:
