Брезгливо сбросив с лица грязный рабочий комбинезон кого-то из экипажа он сморщился от боли и осторожно спросил, потому что внутри машины оказалось абсолютно темно:
— Георг, ты как там? Живой?
Тот протяжно застонал, хохотнул и ответил:
— Вроде да… Ушиб голову, чуть не выбил зуб, едва не сломал руку… ну и по мелочи ещё есть… Командир, прошу официального разрешения отбыть в госпиталь на сутки-двое! Мне нужно поправить здоровье в общении с ласковыми ручками медсестёр да и вообще… А то что-то я стал забывать как они выглядят.
Шольке усмехнулся, несмотря на боль в голове, и проворчал:
— Отставить госпиталь, Майснер. Медсёстры подождут. У нас тут ещё есть незаконченное дело… вот добьём этих недоумков и тогда сам выбью тебе краткосрочный отпуск на поправку физического и душевного здоровья. А пока терпи, боец! И давай уже выбираться отсюда, пока нас не добили…
…Они вылезли из того самого башенного люка, в котором Шольке любил торчать в роли командира машины. Гюнтер обошёл корпус броневика и удивлённо посмотрел на огромную дымящуюся воронку возле разрушенного пакгауза метрах в пятидесяти позади них. Как он и подозревал, экипаж эсминца явно не хотел их отпускать без прощального «подарка». И хотя почти весь его огонь был сосредоточен на немецкой батарее, видимо, один ствол капитан велел держать про запас как раз для них, зная что в любом случае дерзкий броневик окажется уязвимым при увеличении расстояния. Так и вышло.
Меткий британский наводчик положил снаряд почти идеально, учитывая скорость самого корабля и вражеского броневика. Да, он немного промахнулся, но даже силы взрывной волны снаряда главного калибра хватило чтобы опрокинуть машину. Теперь уже эсминец скрылся за другими пакгаузами и портовыми кранами и не видел их, наверняка пребывая в уверенности что наказал нахальных «гуннов». Только слышались громовые раскаты корабельной артиллерии и продолжающая дуэль батарея гауптмана Борзига.
— Всё, теперь они никуда не денутся… — хрипло рассмеялся Майснер и закашлялся, болезненно скривившись. Осторожно поддерживая правую руку он уселся прямо на грязный асфальт и злорадно ухмыльнулся, глядя как несколько сотен попавших в ловушку англичан и французов стоят на самом краю пирса и проклинают моряков, размахивая руками и выкрикивая оскорбления. Кое-кто даже прыгал в воду и пытался плыть за эсминцем но, естественно, безуспешно. — Либо в плен или на дно. Пусть выбирают, трусливые крысы… О, а вон и наши! — посмотрел он в другую сторону.
Гюнтер обернулся и тоже улыбнулся, видя как недавно отступившие солдаты СС и бронетранспортёры снова двигаются сюда. Он узнал вдалеке своего друга Пауля, крепышей Бруно и Рауха, фигуру Виттмана и бевербера Ханке. Через несколько минут они уже будут здесь и займутся пленными. Конечно, если те захотят сдаться. Ну, а если нет то тогда пусть геройски умрут за своего толстяка-Черчилля, бросаясь на его людей с голыми руками. В конце концов, у каждого солдата есть свой выбор, сражаться до конца или поднять руки вверх.
Оставив водителя ходить вокруг лежащего на боку «Малыша» и оценивать его повреждения оберштурмфюрер пробрался между полуразрушенными строениями и снова смог увидеть открытое морское пространство. Эсминец удалялся, полыхая двумя-тремя пожарами на корме и в середине центральной надстройки. Ему даже показалось что его корпус слегка наклонён набок но твёрдой уверенности не было. Голова после аварии ещё не совсем пришла в себя, потому могло и привидеться.
Корабль уходил, забирая к северу, в сторону Острова, непрерывно отстреливаясь, а вокруг него каждые десять-пятнадцать секунд вспучивалась вода от попаданий снарядов. Видимо, кто-то всё-таки корректировал огонь гаубиц, поскольку разрывы смещались вслед за британцем. И это был явно не Гюнтер.
— Дружище, ты в порядке? — раздался сзади обеспокоенный голос Пауля. — Когда мы увидели что случилось с твоим «Малышом» то у меня чуть сердце не ёкнуло…
— Ничего, всё обошлось! — спокойно ответил он, не отрываясь взглядом от горящего эсминца.
— Что ж, это было… хм… эпично! — друг нашёл по его мнению подходящее слово и ободряюще хлопнул по плечу. — Знаешь, я иногда удивляюсь тебе, Гюнтер! После той апрельской аварии ты стал какой-то другой! Более смелый, более… решительный, что ли? Даже с женщинами! Кто бы мог подумать что у тебя их будет столько? Да ещё одновременно! Честно говоря, я не поверил сразу… Ты же сам ещё в «Гитлерюгенде» говорил что хочешь всегда жить только с одной и высмеивал меня, когда я одновременно гулял с Хайди и Гретой? Помнишь? А теперь… ты здорово изменился, Гюнтер! И… мне это нравится! — подвёл итог Пауль, встав рядом с ним.
— А я рад что у меня есть такой друг как ты! — открыто улыбнулся Шольке, искоса посмотрев на него. И добавил: — Да, ты прав, после той аварии я многое переосмыслил в жизни. Свои взгляды на политику, на фюрера, на Германию… и на женщин тоже. И был бы вдвойне рад если ты всегда станешь поддерживать меня на всём нашем долгом пути, Пауль!
