— И ещё кое-что, Герман… — начал он, снова нахмурившись. — Гестапо докладывает что в лётных эскадрах, особенно истребительных, распространяются нежелательные слухи о том что тебя сняли с должности из-за каких-то грязных интриг нашего Йозефа и Гиммлера. И я не хочу чтобы они бродили среди лётчиков, вызывая у них недоверие к СС и другим организациям. Поэтому, если согласишься на моё предложение, то когда тебя станут спрашивать почему ты перестал быть главнокомандующим «Люфтваффе», ты будешь отвечать что сам попросил меня подобрать тебе работу полегче. А так же уверять их что Эрхард не хуже тебя справляется с командованием и ты полностью поддерживаешь его! Знаю, тебе это неприятно слышать, но таково моё условие, Герман! Времени на долгие раздумывания у меня тоже нет, и я дам тебе две минуты на размышления! — закончил Гитлер бесстрастным тоном.
В кабинете снова повисло молчание. Геринг думал и оценивал, а Адольф закрыл глаза и откинулся на спинку кресла, размышляя что ему делать если старый соратник откажется от новой должности, явно ниже чем прежняя. В сущности, ничего такого опасного в этом не было. Слухи походят и перестанут, люди привыкнут и успокоятся. А кто окажется слишком несговорчивым… о тех позаботится гестапо.
Когда, по его расчётам, две минуты прошли, Гитлер открыл глаза и вопросительно посмотрел на Геринга. И одного взгляда ему хватило чтобы узнать ответ. Но тот явно хотел что-то уточнить, и Адольф коротко кивнул.
— Мой фюрер, у меня вопрос… — опять замялся толстяк, но справился с собой и с некоторой лихой опаской спросил: — Мне будет позволено летать? Самому?
Эта просьба на несколько секунд застала Гитлера врасплох, поскольку он ожидал какого угодно вопроса но не этого. Хотя, в принципе, в нём не было ничего удивительного. Да, прошло много лет с тех пор как Герман творил чудеса высшего пилотажа в воздухе, но любовь к полётам у него осталась прежняя.
Сам фюрер этой любви не понимал, для него небо всегда было ненадёжным местом, поскольку случись что с самолётом то ничего сделать лично ему было невозможно. Поэтому он всегда старался передвигаться на машине, если это позволяло время. В крайних же случаях, когда от такого вида транспорта нельзя было отказаться, Гитлер всегда надевал на себя каменную маску, старательно скрывая свой страх полёта от экипажа и сопровождающих его лиц.
Но Герман боевой лётчик, хоть и бывший, так что Адольф решил подсластить ему горькую пилюлю, великодушно ответив:
— Да, Герман. Тебе будет выделен самолёт, в котором ты сможешь быть пилотом. Но если ты разобьёшься то сам останешься виноват!
— Я? Разобьюсь? — воскликнул явно повеселевший Геринг, широко улыбаясь и потирая руки. — Может я и не могу уже втиснуться в кабину «мессершмитта», но отлично знаю как летать в других, более просторных самолётах! И поэтому с удовольствием принимаю ваше предложение, мой фюрер! Когда приступать к своим новым обязанностям?
— Завтра утром, Герман. Сегодня вечером я позвоню Мильху и он всё подготовит для твоего возвращения в «Люфтваффе»… — Гитлер тоже тепло улыбнулся, довольный что его старый соратник больше не держит на него обиду. — Но если ты снова допустишь прежнюю ошибку… — недоговорив, Адольф перестал улыбаться, глядя ему прямо в глаза пронзительным взором.
Геринг, мгновенно поняв его опасения, торжественно поднялся из своего кресла и одёрнул свой пиджак, словно привычный мундир.
— Мой фюрер, я лично стану следить за ходом службы всех подозрительных офицеров! И при малейшем подозрении попрошу службу безопасности проверять все их контакты и передвижения. Тот случай… многому меня научил, и я осознал своё легкомыслие. Больше его не допущу! Но если такое всё же повторится… Приму любое ваше наказание, в том числе смертную казнь, если потребуется! — твёрдым голосом отчеканил он.
Смерив его суровым взглядом Гитлер решил что тот проникся ответственностью и добавил последний штрих в картину собственного творения:
— Можешь идти, Герман. Но запомни, я стану наблюдать за тобой!
…Когда за окрылённым старым соратником закрылась дверь кабинета фюрер глубоко вздохнул и ласково потрепал «Рольфа» по голове:
— Пусть теперь попробуют предать меня, сейчас или в будущем… Рояльных струн на всех хватит, даже на такую тушу как старый «верный» Герман…
И пёс, словно в подтверждение его слов, громко гавкнул.
Южная окраина Дюнкерка, Франция.
30 мая 1940 года. Полдень.
Гюнтер Шольке.
С удобством расположившись на мягком тюке окровавленной и разрезанной формы, снятой с раненых перед операциями, он клевал носом, терпеливо дожидаясь когда про него вспомнят. Оберштурмфюрер приехал в госпиталь полка СС ещё два часа назад, с трудом пробравшись через заполненные войсками улицы. Мотоциклисту пришлось проявить чудеса изворотливости, чтобы проехать город насквозь.
