Дело в том, что мне нравятся молодые еврейки. Я люблю иметь этих податливых, дрожащих особей; это какое-то особенное наслаждение, пикантное тем, что оно противоестественно для истинного арийца – словно совершаешь акт с собакой или овцой… И к тому же вступать с ними в связь запрещено расовыми законами. Характерно, что я привязываюсь к ним, и даже начинаю как-то по-особенному их любить: не как женщину, конечно, а, пожалуй, как кошку или собаку. То, что я делаю с ними, совсем не похоже на жестокое насилие.
Два месяца назад от тифа умерла моя жена Луиза. Мы были так счастливы – и вот такой ужасный исход… Тогда мне казалось, что я никогда не смогу оправиться от горя. И когда я смотрел на этих животных с серыми лицами, выстроив их на плацу, я думал: почему они живы, а Луиза мертва? И я ненавидел их за это. И когда они превращались в пепел или задыхались в газовой камере, на короткое время ко мне приходило чувство облегчения и свершившейся справедливости. Но потом поступали новые, и я думал, как же их много, этого генетического мусора, – и снова приходилось их ликвидировать. Когда я ходил вдоль строя и отбирал кандидатов на уничтожение, то испытывал острое чувство своего могущества. В моей работе это были наиболее приятные моменты, компенсирующие те приступы ужаса перед «марсианами», что одолевали меня по ночам.
Первое мое «грехопадение» произошло через две недели после того, как умерла моя Луиза. Поскольку я напивался каждый вечер, на утро чувствовал себя отвратительно – так, что хотелось биться головой об стену. К нам в лагерь привезли новую партию евреев. И среди этой толпы я увидел эти красивые черные глаза – они смотрели на меня с испугом и… с надеждой, почти приветливо. Чуть отливающие медью волнистые пряди выбивались у нее из-под желтой косынки, обрамляя миловидное треугольное лицо. Хоть в тот день было довольно жарко, кофточка этой молодой особи была застегнута до самой шеи. Но при этом ее налитые острые груди так натягивали материал, что казалось, пуговицы вот-вот расстегнутся. Что-то сладко заныло у меня ниже пояса – и похмелье сразу каким-то волшебным образом улетучилось. Она заметила мой взгляд; губы ее дрогнули, и она тут же опустила глаза и ссутулилась, подняв узелок, который держала в руках, до уровня груди, точно пытаясь защититься…
В ту же ночь она была у меня в комнате. Я прекрасно знал, что сильно рискую, но просто обезумел от желания обладать ею. Она тряслась, но при этом смотрела на меня ласково, прекрасно все понимая. Я налил ей вина и предложил поесть. Она не отказалась. Потом налил еще. Я хотел, чтобы она стала томной, податливой. Так и случилось. Она разрумянилась и улыбнулась мне. Сняла косынку с головы и вытащила из волос шпильки… О, это было восхитительно!
Я сказал, чтобы она разделась. Она красиво это делала, маленькая еврейская сучка. Расстегнув рубашку, я наблюдал за ней, откинувшись на стуле. На вид ей было около двадцати лет, тело ее было сочным, свежим, чуть смуглым. Пышные волосы падали ей на плечи, и темные соски соблазнительно-невинно торчали вверх…
Всю ночь я не мог насытиться плотскими утехами с «юде». Осознание запретности этого действия делало наслаждение еще более насыщенным. Она оказалась страстной штучкой. Она шептала мне что-то… О том, что у меня красивое тело, что я нравлюсь ей… Меня раззадоривали ее слова, и я сам удивлялся своей неутомимости. Впрочем, я допускаю мысль, что она притворялась – возможно, ей просто не хотелось попасть в партию тех, кого предстоял умертвить… Но это не имело особого значения.
Это приключение необычайно взбодрило меня и помогло преодолеть боль от потери жены. Я не считал произошедшее предательством по отношению к памяти Луизы, ведь евреи – это не люди.
Она еще несколько раз приходила ко мне. Но потом получилось так, что ее отправили в газовую камеру… Я ничего не мог с этим поделать. Слишком явственно вмешиваться в решения начальства было опасно. Легче было найти новую игрушку. И я находил… Все эти еврейские кошечки были покорными, и каждая была по-своему хороша. Но я понимал, что хожу по лезвию ножа. Стоило кому-то прознать о моих шашнях с «юде» – и карьере конец, разжалуют и отправят на Восточный фронт. Однако ничего не мог с собой поделать. Немки, которых достаточно много работало в нашем лагере, меня не интересовали, хотя некоторые из них довольно откровенно давали понять, что не против интрижки со мной. Еще бы! У меня всегда водились деньги благодаря кое-каким делишкам, я старался выглядеть привлекательно, пользовался дорогим одеколоном. Кое-кто, правда, намекал, что я слишком много пью. Но не пить у меня не получалось, потому что, будучи трезвым, я был абсолютно апатичен и ни на что не способен – не было ни сил, ни энергии, лишь глухая тоска. Но стоило алкоголю попасть ко мне внутрь – и мир начинал казаться довольно уютным местом.
