– А зачем нам, то есть союзникам по второй Антигитлеровской коалиции, унижать и урезать весь немецкий народ? – пожал плечами Сергей Иванов. – Ведь мы не французы и не англичане. Мы вас победили и включили в пределы своего государства, и этого вполне достаточно, если не считать того, что все, кто совершал военные преступления, должны ответить за свои грехи по закону. А остальные тут ни при чем. Нам, наоборот, требуется сделать так, чтобы немцы поняли, что хоть расой господ им уже не бывать, то и в рабов их обращать тоже никто не собирается. Грех поклонения Гитлеру можно отчасти отмолить, а отчасти отслужить, и после, завершив процесс денацификации, начать жизнь с чистого листа. А из унижений не рождается ничего, кроме новых войн, крови, смертей и других унижений, чего нам совсем не надо. Сумеют немцы понять, что им дан последний шанс спастись перед самыми вратами Ада – значит, все у них будет хорошо… А если ваш народ продолжит пребывать в заблуждении, что счастье было совсем рядом, а злые русские ему помешали, то тогда отрицательный результат – тоже результат. Не будет больше такого народа – и точка.
И тут Гальдер вспомнил слова Гейдриха по поводу того, что истинная сущность герра Иванова – это прямая противоположность Мефистофеля. Посланец дьявола губит людские души, а этот человек предоставляет последний шанс даже самым закоренелым негодяям. Но если ты не воспользовался его предложением, то тогда все – гибель души и адские муки, без вариантов.
– Да, я вас понял, экселенц, – сухо сказал он. – Давайте ваши бумаги, мы с господином фон Вицлебеном все подпишем и будем исполнять буква в букву.
6 сентября 1942 года, вечер. Первый Украинский фронт, польско-немецкий (пока) город Мысловице.
Патриотическая журналистка Марина Андреевна Максимова-Шульц, внештатный корреспондент «Красной Звезды» и некоторых других государственных СМИ по обе стороны Врат.
Прошло несколько часов, а из-за плотно запертых дверей ратуши не доносилось никаких известий. Но это нормально, как объяснил мне Коля. Если бы противник утратил все возможности к сопротивлению, и речь бы шла о безоговорочной капитуляции – тогда все заканчивается быстро. Полчаса максимум. Потом некоторые подписанты с побежденной стороны стреляются, а остальные идут в лагерь военнопленных. В случае почетной капитуляции, когда противник всего лишь поставлен перед фактом бессмысленности дальнейшего сопротивления, но не утратил еще к нему воли и физических возможностей, переговоры будут идти долго, нудно, зачастую концентрируясь на мелочах, отличающих почетную капитуляцию от непочетной. После подписания таких соглашений стреляются только люди с обостренным восприятием чувства собственной важности, а плен для подписантов больше похож на проживание в трехзвездочном отеле, или они вообще остаются на свободе с ограничением передвижения…
Но вот, когда солнце уже клонилось к закату, двери заколдованного замка распахнулись и появились главные действующие лица. При этом товарищ Жуков сиял, будто только что отчеканенный пятак – и было от чего. В этом варианте истории его тоже не миновала доля стоять у колыбели германской капитуляции. И хоть переговоры вели совсем другие люди, он уже ухватил свой кусок бессмертной славы. Победоносное и кровавое Смоленское сражение – это Жуков. Разгром 29-го мотокорпуса танковой бригадой полковника Катукова – тоже Жуков. Операция «Меркурий», когда стремительными ударами в степях Днепровского правобережья, по линии Киев-Одесса советско-российские войска сначала ампутировали, а потом и ликвидировали группу армий «Юг» – тоже проходила при участии Жукова, как и случившийся двумя месяцами позже рывок подвижной группы генерала Катукова на Варшаву. И сегодня он тоже, образно говоря, «держал свечку» все то время, пока Сергей Борисович и генерал Василевский в особо извращенной форме насиловали своих германских коллег. Этих свершений, как мне кажется, будет вполне достаточно для того, чтобы назвать Жукова, как и многих других, одним из маршалов Победы.
Но сегодня главный тут не он. На первый план выходит Сергей Борисович Иванов и, сияя стокиловаттной «фирменной» улыбкой, сообщает «граду и миру»:
– Товарищи, а также пока еще господа и некоторые дамы, должен вам сообщить, что в ходе переговоров с германской стороной нами достигнуты вполне определенные соглашения по поводу окончания советско-германской войны. Коллега Гальдер, ваше слово.
Тот самый злобный старичок в пенсне вышел вперед и, пригладив седеющий ежик волос, принялся что-то говорить на немецком, зачитывая с бумажки, а переводчик повторял за ним по-русски.
