– В это трудно поверить, – произнёс Кённа в звёздное небо. Глаза его были слепо распахнуты – два холодных омута под луной. – Но когда-то мне было десять лет. Я появился на свет в бедной, полуголодной семье – нежеланный седьмой сын седьмого сына. Говорят, что моей матери, когда она была на сносях, бродяжка посулила великую судьбу для нерождённого ещё ребёнка, и, наверное, только поэтому меня не уложили спать в колыбели лицом в тряпки. Лишний голодный рот, знаешь ли… Я болел много, выживал чудом, летом чаще спал на холме, чем дома. Там-то я впервые и увидел его. Лисьего Чародея, Эйлахана. Всю ночь он с друзьями носился по лесу то в зверином облике, то в человечьем, пил вино и плясал, пел, обращаясь к звёздам и древним деревьям, разыгрывал припозднившихся путников… И на рассвете, видно, притомился и решил вернуться под Холм вместе со свитой. Высокий, статный, в расшитом плаще – но без сапог и с венцом набекрень. Смеясь, он вёл под локоть какую-то дочь человеческую. Я был, разумеется, очарован и в помутнении рассудка принял самое верное решение в своей жизни: с холма я бросился опрометью к Королю-Чародею, проехавшись на животе, вцепился руками и ногами в его королевскую ногу и заорал, что если он не возьмёт меня в услужение – я его не отпущу.
Тина представила – и не удержалась от смешка, едва не расплескав шоколад из кружек. Лис в кустах расфыркался, словно понимал каждое слово.
– И что же дальше?
Губы Кёна растянулись в самодовольной улыбке; в глазах появился живой блеск, точно тёплый свет коснулся омутов.
– Прекрасная дева завизжала и убежала. Эйлахан какое-то время пытался стряхнуть меня со своей царственной ноги, но я для верности ещё и зубами в штанину вцепился – голодное детство научило меня, по крайней мере, не упускать добычу. Потом он смирился, обернулся лисом, закинул к себе на спину и умчал под Холм. В слугах великий Эйлахан, конечно, не нуждался. Так я стал учеником чародея.
Напряжение, которое поначалу пронизывало даже воздух в саду, спало, и Тина отважилась наконец опуститься на траву под вишнями. Передала Кённе чашку с горячим шоколадом – он принял подношение с небрежным, неосознаваемым достоинством принца в изгнании, который остановился утолить жажду у простецкого деревенского колодца в жаркий день.
– А что было потом?
– О, много чего, – улыбнулся Кёнвальд. – Эйлахана можно описать двумя словами: добрый и весёлый. Но это доброта и весёлость фейри, для человека они не всегда во благо. Моё ученичество началось с того, что он умыл меня, нарядил в лучшие одежды и усадил на чёрного коня в серебряной сбруе, сам же обрядился нищим и пошёл пешим, держась за стремя. За год мы объехали почти всю страну, стучались и в бедные дома, и в богатые… Эйлахан жестоко наказывал спесивых, льстивых и жестоких хозяев и щедро награждал тех, кто относился равно ласково к нам обоим. Я же понял к концу путешествия, что между людьми по большому счёту нет разницы, а поучения старших не всегда правдивы: человек нуждающийся не станет сразу благочестивым только оттого, что ему есть нечего, а достаток не обязательно развратит. Ещё я разучился стыдиться, бояться и лгать; тогда Эйлахан решил, что я готов наконец к серьёзным делам, и начал учить меня колдовству.
Шоколад Кённа пил медленно, осторожно, дул на него перед каждым глотком – и зябко грел пальцы о чашку. Рассказ он вёл странно – порой нелогично, очень интимно и отстранённо в то же время; так течёт река – то быстро, то медленно, то грохочет на порогах, то задумчиво умолкает. О проказах Эйлахана он говорил так, словно это было только вчера, о своих чувствах – так, словно читал книгу, написанную кем-то другим. Тина часто не могла удержаться от смеха, но в горле у неё постоянно ком стоял, как на похоронах.
Двойственное ощущение; мучительное.
– Вот примерно в таком духе прошло лет двести, – внезапно произнёс Кёнвальд, на полуслове прерывая занимательную историю о том, как он по заданию учителя за ночь спрял стог соломы в золотую пряжу, чтобы удачно выдать замуж добрую и смышлёную дурнушку. – Однажды я заглянул в омут и увидел, что на меня пялится всё тот же тощий мальчишка, только волосы у него стали седыми как снег. Конечно, я возмутился и потребовал у Эйлахана ответа: мол, не его ли рук это дело. Он отпираться не стал, обещал снять заклятье, только промолвил печально: «Лучше бы ты оставался ребёнком, ибо всякая женщина, которую ты полюбишь не как сестру или мать, разобьёт тебе сердце».
Тина похолодела, сама не понимая отчего.
– А ты? – спросила она тихо.
Кённа усмехнулся – и бледным языком слизнул шоколадный подтёк с ободка чашки.
– Разумеется, я ответил, что не собираюсь никого любить. Видимо, два века – слишком малый срок, чтоб набраться ума, если всё это время заниматься исключительно учёбой. Но не прошло и пяти лет, как я безоглядно влюбился… В женщину по имени Гвенда, предназначенную в жёны другому человеку. Лучшему другу Эйлахана.
Перед глазами у Тины замелькали книжные страницы.
– Ох…
«Прямо Гвиневра, Ланселот и король Артур».
