Тема старости и неизбежной смерти, как обычно поздней осенью, становилась неотвязной в разговорах Еремина с окружающими. В это время года у него обострялась язвенная болезнь, напоминавшая о бренности всего земного и придававшая речам Еремина печально философское направление. Сайкин хорошо знал эту особенность хозяина квартиры и не удивлялся его излишней меланхолии. Застарелую язву Еремин лечил своеобразным коктейлем из столетника, меда и коньяка. Он говорил, что столетник с медом рубцуют язву, а коньяк притупляет боль.
— Так-то, Витя, мы несем за своими плечами груз прошлого, сбросить который не в силах, как бы того не хотели.
Еремин плавно поднял стакан и вылил в себя остатки коньяка и, замерев, прислушался к организму. Потом просунул под халат ладонь и слегка похлопал себя по животу.
— Да, скоро надо ждать прободения язвы, — бесстрастно заметил он.
В эту минуту Еремин чувствовал себя прекрасно, но сознание того, что боль в желудке может появиться в любую минуту, наполняло душу тревожным ожиданием. Рука Еремина сама собой, словно не зависела от своего хозяина, тянулась к бутылке. Стакан Сайкина оставался почти полон, и он налил коньяка себе.
Еремин раскрыл деревянную коробку и достал новую сигару.
Сайкин опустился в низкое кресло с мягкими подлокотниками и вытянул ноги на ворсистом ковре. В темноте за окнами медленно скользили крупные снежинки, словно клочки ваты, подвешенные на нитках. Город засыпал и напоминал о себе стихающим автомобильным гулом. Еремин держал стакан над столом и продолжал прислушиваться к своему желудку.
Сайкин оказался информированным о последнем крупном деле, которое удалось провернуть Еремину, сорвав солидный куш. Это была спекуляция огромной партией импортного масла с просроченным сроком годности. Только одна такая авантюра обеспечивала безбедную старость. Но Еремин сейчас не выглядел преуспевающим дельцом. Сайкин посмотрел на Еремина внимательно. Лицо румяное, но какое-то уставшее, морщины, мешки под глазами, резко обозначившиеся от света двадцати рожковой люстры. И еще эти сумеречные мысли… «Да, похоже, спекуляция маслом полностью лишает человека жизнерадостности», — подумал Сайкин.
За окном все падал тяжелый снег. Сайкин подумал, что сейчас грязь на улице непролазная, и пожалел, что отпустил водителя Юру. Еремин, страдавший ко всем своим болезням еще и маниакальной осторожностью, настаивал, чтобы немногочисленные гости, бывавшие у него на квартире, приезжали сюда не на собственных машинах, а пользовались общественным транспортом или такси. Еремин из непонятных другим людям соображений поддерживал в соседях по дому мысль, что живет он скромно и гости его — люди скромного достатка.
Когда история с домостроительным комбинатом только начала раскручиваться, Сайкин предложил Еремину войти в дело. Анатолий Константинович, естественно, отказался: «Пока ты это дело построишь, пока комбинат выйдет на проектную мощность, пока начнет давать первую прибыль, пока окупится, — Еремин загибал толстые пальцы с поврежденными суставами. — Нет, окупаемости я уже не дождусь, дуба дам. Возраст мне не позволяет ввязываться в такую долгую историю. Кроме того, я столько лет поневоле отдал строительному делу, что от этой отрасли родного народного хозяйства меня кровью тошнит. Поддержу любой твой проект при одном условии: он не будет иметь отношения к строительству. Почему бы тебе не заняться производством фасовкой олифы в мелкую тару?»
Сейчас Сайкин был доволен тем, что в свое время Еремин отказался участвовать в проекте, иначе винил бы себя в том, что впутал пожилого человека в рискованную затею.
— Давай выпьем за Федорова, светлая ему память, — Еремин поднял стакан. — Везет тебе, Витя, на хороших людей. Есть у тебя талант, как говорили раньше, подбирать и расставлять кадры. Скажи мне честно, Витя, только сперва хорошо подумай: может, стоит отказаться от твоей затеи с этим комбинатом? Взять отступного и уйти с дороги?
— Перед тем как прийти к тебе, Анатолий Константинович, я подумал. — Сайкин помолчал, а про себя отметил, что добрый коньяк почему-то не забирает.
— Ну да, твои дома из железобетона станут тебе вечным памятником, — усмехнулся Еремин. — Это все тщеславие, и только. Тебе решать, стоит ли этот бетон на крови замешивать.
— Все уже решено. — Сайкин сжал губы. — Кровь эту не я пролил первым, поэтому себя мне упрекнуть не в чем. Если не поможешь мне ты, найду другого человека.
Посидели несколько минут молча. Еремин с отсутствующим видом пускал дым, помахивал завязками халата, смотрел в темную глубину не занавешенного окна. Сайкин остановил взгляд на массивных часах, стоящих на большом с плоским экраном телевизоре. Их циферблат держал над своей детской кудрявой головой упитанный купидон. Самого купидона посадили на плечи две грудастые нимфы. Крылья купидона были сложены, колчан от стрел пуст.
