Заброшка полностью

– Я счастлив служить тебе верой и правдой, мой бог, – Рутилий пыхтел, отдаляясь. Видимо, кланялся.

– Рутилий, – новый голос Яна проявился, как помехи на старой пленке: – Не переживай за Лаций и Рим. Я пущу по Тибру варварские трупы. Мы все, – прошипел он, – искупаемся в кровавом дожде из наших врагов. – Сиплый смешок. – О да… Жду не дождусь.

Разведчик смолк, видно, перепугавшись нездорового смеха властителя.

Внезапно мне пришла на ум версия Чернобога: «Слухи, впрочем, о нем разные ходили. То, что Белый Вейнит Инития вообще сунулся в пыльную работку с мелкими дрязгами, уже вызывало определенные сомнения. С царем Лация история и вовсе покрытая мраком – якобы мягкосердечный правитель, уступивший трон по неразумию мошеннику Сатурну, огород вокруг Яникула трупами вражеских армий удобрял перманентно, как прибыл на Землю… А прибыл Янус на обетованную не от хорошей жизни и ужасно злым».

Чертовщина какая-то. Очевидно, что передо мной был Ян-антидемиург, тот, с кем я рассталась в Пролете Земли. Но он не играл свою роль, а проживал события седьмого-восьмого столетия до нашей эры. Фурина с ним знакома, они будто коллеги по офису, если закрыть глаза на ее мутки с воровством броши. В остальном – декорации, если они и были фальшивыми, то выглядели чересчур реальными. Парадокс: «вторичка» списана, как мы могли переместиться во времени? Вернее, я. Кощея и след простыл – а он еще ранен. Отстой.

Много вопросов. Мало ответов. Впору бы свыкнуться с подобным положняком.

Но пусть Дайес Лебье – отмороженный ублюдок, его правил я придерживалась строго. «Если попадете в бедствие, оставайтесь на месте. Сохраняйте спокойствие и статус инкогнито, не пытайтесь действовать открыто. Ждите помощи. Вас найдут». Я не рыпаюсь, но уповаю на эвакуацию. Меня не должно быть рядом с Яном.

Я боялась, что сделаю только хуже. Что наврежу возлюбленному, и он сломается, как макет. Жизнь определенно уводила меня от резких поползновений в его сторону.

– Оставь меня наедине с мыслями, – отсмеявшись, закончил Ян. – Не мозоль мне глаза, червяк.

– Прости за дурные вести, мой царь. Я сейчас же удалюсь. – Как и другие придворные, Рутилий спокойно принимал «биполярочку» Яна.

Врата закрылись, и я услышала, как царь съехал на троне, будто утомившийся работник вечером в кресле. Он дышал через ладонь, которой накрыл лицо. Я выглянула и тут же вернулась в укрытие. Сколько мне тут сидеть?

«Скорей бы Ян свалил, я бы смогла смыться в соседний зал».

Верно говорят – бойтесь своих желаний. Лишь воцарилась тишина, в моем желудке пробудилась Туннану, не меньше: здоровый кит в животике тощей «полторашки» взвыл так, что ничем не скроешь. Я покрылась липким потом, обвив живот руками.

Ян моментально среагировал: спрыгнул с трона и застал меня врасплох. Я вскочила, забившись в угол, глядя на бога, как дичь на охотника. Без промедлений царь вдавил меня в стену, нависнув высокой фигурой. Он шлепнул по стенке рядом с моим ухом, из-за чего мои внутренности скукожились до размера бобов.

– Шпионила, дрянь? – прорычал он, сузив цветные глаза. Он прошелся взором по моему телу, как серпами, содрав слой за слоем. Я стиснула зубы и решительно посмотрела в глаза. – Тебя доставили из Этрурии, ты прекрасно обучена, знаешь латынь и пробралась во дворец. Не держи меня за дурака.

– Я мыла полы. Когда ты вошел, я растерялась и спряталась, чтобы не попасться мудрым мужам на глаза. – Сделав каменное лицо еще более серьезным, процедила: – Прости и не вели казнить.

Ян, в своих латах, с неизменно романтическим и в то же время строгим лицом, сводил меня с ума. Он был так близко и так далеко. Его крепкое тело теснило мое, забивая в угол, и меня посещали совершенно постыдные помыслы. Я проехалась взором по подзагоревшей на здешнем солнце руке, пронизанной венами, и меня затопило истомой.

Царь испытывал меня, буквально вперяясь взором в мое – слава всем богам Креации – нулевое лицо. Если б он только знал, о чем я думала в тот момент. Честно говоря, я сама бы предпочла не знать. Почему мы не можем отказаться от себя? Дитя потерянного поколения, черт побери.

Ян наклонился над ухом, заставляя буквально «врасти» в каменную стену, словно моряк печально известной «Марии Селесты» – в мачту. Я вжала голову в плечи от горячего дыхания, обдавшего шею, закрыла глаза.

Он прошипел:

– Скройся с глаз моих, поломойка.

«П-поломойка?!»

Изобразив полу-поклон, затем полу-книксен, я просочилась под яновой рукой и побежала на выход, чтобы, бросив все на свете, рухнуть в священный ручей и барахтаться в нем, пока кожа не покроется морщинами, а зуб не будет попадать на зуб.

Тем вечером Фурина долго хохотала над «поломойкой, сожравшей кита» – подробностей об этрусском нападении я не раскрыла, но в общих чертах история была передана.