Настало время прощаться. Жасминовый Рис III, новоиспеченный друг Белого Вейнита, подогнула копыто и опустилась низко к земле. После поклона она сообщила:
– Нам пора прощаться.
– Мы еще увидимся? – с надеждой спросил Янус. Ему совершенно не хотелось возвращаться, и его душа томилась от неясных чувств. – Друзья не расстаются надолго.
– Чистая энергия хаоса твоей матушки уничтожила наш мир – и мы погибли.
По лицу Белого Вейнита промчался караван кошмара. Он мотнул головой, заткнув уши и зажмурившись:
– Ты лжешь! И слышать не хочу!
Жасминовый Рис стоически дождалась, пока детская истерика сойдет на нет, и промолвила:
– Не переживай, юный демиург, ибо жизнь скоротечна. Тем не менее она циклична. Это вечное рождение и смерть, колесо бытия. Понимаешь?
Янус прекратил топать ногами и теперь смотрел на единорога с долей скептицизма: он начинал сомневаться, что видит королеву воочию. Белый Вейнит поморщился и потряс головой.
– Янус… Слушай. Слушай меня во все уши. Я открою тебе секрет, который никто не знает. И ты должен хранить его, иначе будешь проклят.
Глава VI. Заброшенное китобойное судно
Светомузыка вызывала мигрень и не позволяла трезво мыслить там, где это было необходимо больше всего: в Архиве Ро-Куро. Я ходила из стороны в сторону, ощупывая стенки китового желудка, мерцавшие сине-фиолетово-зелено-желтым. Биты колотили по мозгам так же, как и те, что издавали сабвуферы заниженных тачек в четыре утра. Раздражающе – я не могла собраться с силами, чтобы найти вход в библиотеку. На Земле Архив выглядел проще и понятнее. А это что? Патикит?
Так как единственным источником света была магия Партизана Харота, оставшегося вдалеке в компании Инанны и Гильгамеша, я пробиралась наощупь. Мало этого, китиха вертелась в такт музыке, и меня пошатывало.
«Может, попросить Туннану поставить медляк? Какая ирония – взять за традицию устраивать что-то романтическое на первых этажах миров».
Задумавшись, стукнулась об Яна, который двигался мне навстречу, и обвила его руки своими. Это получилось случайно, и сентиментальные мысли непрошено полезли на ум, из-за чего мы оказались в неловком положении. Видимо, мне стоило устроиться пророком, потому что как только наши руки сцепились, а глаза встретились в зареве софитов, музыка оборвалась скретчем и Туннану объявила:
«
У меня вырвался раздраженный выдох, макет цыкнул. Я прошептала:
– Все демиурги – ненормальные, да? Один алкоголик, клепающий бывших консультантов Яна, другая… создала Космическую Китиху. Бредятина.
– Могло бы быть и хуже, – хмыкнул макет. – Это лучше, чем караоке. Я бы спел так, что вой Туннану показался бы вам пением райской пташки.
В терминале Третьего этажа, вспомнилось мне, оригинальный Ян пел безупречно. Очередное отличие между ними отрезвило меня, и я попыталась расцепить руки, меня сбила с толку Инанна. Она пробежала мимо, таща за собой Партизана Харота. Харот, боясь коснуться железной леди в неположенном месте, сцепил свои пальцы с ее и развел их: пара образовала ладью. Агент АИН держала осанку так, будто не танцевать собиралась, а отрабатывать новые приемы кунг-фу.
– Просвети-ка, квадрат мне в вальс, что это ты сейчас творишь? – Партизан прожигал взглядом темноту в прорези ее маски.
– Не ори, – отозвалась Инанна. – Главное правило при захвате заложников – следовать всем приказам террориста, даже унизительным. Мы порабощены огромным китообразным, и она правит бал.
– Так пошла бы с Гильгамешем поплясала! Счет-то неровный!
– Тебе я доверяю меньше, чем твоему напарнику, так что оставайся на виду.
Тон Инанны не терпел возражений. Я представила ее в отношениях, на свадьбе, как она молча кивает на поворотные эпизоды жизни: будь то предложение руки и сердца, новость о беременности и обнаружении неоперабельной опухоли. «Как прикажете, выйду замуж». «Принято, рожу». «Опухоль? Устраним. Не устраним? Будет исполнено».
Я посмеялась своим потайным шуточкам над напарницей. Гильгамеш держался особняком, посылая подбадривающие улыбки нашему танцевальному квартету. Обстановка, накалившаяся на прошлом Этаже, остыла: полагаю, Харот просто был беспринципным пиратом, и никем больше, он легко нас предал бы, без колебаний убил, а сейчас не делал этого лишь потому, что не видел выгоды.