– Песня повстанцев, – коротко пояснила Инанна.
– Кто-нибудь объяснит, что здесь происходит? – спросила я, потирая висок. – Как же громко!
– Туннану, почему ты ее поставила? – Гильгамеш задрал голову кверху, словно так китиха могла лучше его услышать. – Эта песня незаконна. Конфедерация запретила ее.
– Ты не знал? – удивился Харот. – Ее сейчас напевают бастующие против АИН. Мед мне в уши, как мощно! Так поют сердца.
Ее знают трое.
Мой взгляд упал на Инанну: Агентский мастер стояла как оловянный солдатик. Я стала подозревать, что революционные настроения в кулуарах Агентства Иномирной Недвижимости – далеко не новшество. Коллега Инанны, тот пришибленный Раум со своей электронной мамочкой, также не спешил выполнять приказ Эйн-Соф. Штурмовики перестали слушаться своего Дарта Вейдера?
Серые глаза Инанны скользнули ко мне, и я сделала вид, что хожу, пританцовывая. Обошла кругом Харота, который хмыкнул, собирая руки на груди.
Партизан Харот – ну и имечко! Тоже мог оказаться повстанцем. Быть капером на бумаге, а пиратом в душе легко. Но тут я припомнила его слова, сказанные во время обсуждения новостной повестки: «…надо примыкать к капиталистическим сволочам, отжившие консервы вроде Инития – закатать в нафталин и выбросить на помойку истории». У этого мужика язык во рту не держится, выдает как на духу – но и стороны менять, как настроение, он мог.
Гильгамеш занервничал, начал задавать китихе вопросы. Почему вдруг его озаботило, какой трек поставила рыбина? Кто-то из троицы – противник Агентства, кто-то из них – идеологический союзник не только Альянса Ай-Хе, но и нас с Яном.
Начался второй куплет:
Мы слушали, чем закончится песня. Никто не болтал и не улыбался. Каждый понимал, что мир и впрямь в полной заднице.
Скретч пластинки – и запись прекратилась. Мы посмотрели друг на друга с виноватым видом, как будто поставили на вечеринке песню, испортившую настроение. Туннану не угомонилась, а еще пуще разошлась:
– Мы пришли не за этим, Туннану, а ликвидировать документы Ро-Куро. Давай покончим с этим, – высказался Ян. Он походил кругами. – Никому не весело. Одной тебе, дурехе, и только. Неужели ты не замечаешь этого? Неужели никто еще не понял? – макет обратился к нам. Я покачала головой, остальные промолчали. Кукла с усмешкой погладил «ежик» на голове. – Она – главный Хранитель фиговенького мирка, который не справился даже с такой простой задачей, как прекращение своего существования. Парит себе в невесомости и песенки тупые напевает – ее ничего не интересует! А ее демиургу не важно, что с ее населением и ее брошенными консьержами. Инитий, созданный, я уверен, не такой бездарностью, как Аматэрасу, поработил ее созданий – а всем хоть кол на голове теши.
– Тогда пой, – сказала я внезапно. Нахмурилась в ответ на удивленную реакцию напарников. – Ненавижу мюзиклы, честно. Мне не вкатывает, когда персонажи начинают петь вместо слов, карабкаясь на фанерные декорации, а массовка вдруг заходится в танце как припадочная. Но я думаю, – я сделала паузу, – думаю, что ты живешь в мюзикле, Туннану. Твой мир состоит из строгих форм, как обычные сцены в кино, а внутренний – мир грез – это те самые неуместные песни. Неловкость, которую испытываешь за героев, знаете. Мне так кажется.
Свет погас. Затем внутренности озарились голубым, и по стенам поплыли блики: такие мерцают в бассейнах с синей плиткой, когда лучи солнца отражаются в воде. На волнах плыли небольшие рыбешки и даже дельфины.
Никакой музыки – только глухой эмбиент, заволакивающий уши, как на глубине. Гул продлился не больше минуты, пока мы ждали вступления. Вокала не последовало.