Забыть нельзя помнить полностью

Сон беспокойный, больше похожий на бред: мама, поедающая младенца, вся в крови, а изо рта у нее торчит маленькая ручка; дико хохочущий отец с лопатой в руках, которой он убивает маленькую девочку лет пяти, безжалостно расчленяя ее не очень острым лезвием; вороны и волки с кусками плоти в пастях и клювах; цветущий яблоневый сад, на каждой ветви каждой яблони которого висит по одной старушке в маковых нарядах; коровник и я, прижатая к стене мужчиной с головой быка, который раз за разом пронзает меня своим огромным достоинством, а вокруг собралось несколько десятков коров, и все они противно хохочут; я маленькая, хороню лягушек и воробьев, а потом подходит очередь куклы Насти, которую я еще не успела зарыть в сырую землю, а она вдруг оживает и со слезами на глазах выкрикивает: «Мамочка, пожалуйста, не надо!» Я изо всех сил пытаюсь вырваться из бесчеловечного калейдоскопа бреда, но то, что мне скормила мать, сильнее и не желает выпускать меня на волю. Кошмары длятся долго, и с каждым новым мозг выдает нечто из ряда вон, но ничего другого, как досмотреть каждый из кошмаров до конца, мне не остается.

Последнее, что транслирует мне измученный мозг: в моих руках огромные гвозди и большой молоток, с остервенением я приколачиваю ими к большой доске мать, а затем отца; они стонут, вопят, воют, просят пощадить, но с каждым ударом мой гнев и желание доставить как можно больше боли только растут; закончив, я сбрасываю их в заранее подготовленную яму, в которой их уже поджидают сотни голодных опарышей; они утопают в каше из червей с такими криками, что у нормального человека из ушей непременно пошла бы кровь, но не у меня; я упиваюсь и наслаждаюсь итогом своих деяний; я хохочу во все горло, а рядом стоит девочка не старше двух лет – с большими салатовыми бантами, в красном сарафане и белых гольфиках, в разного цвета сандалиях на ногах – и тоже смеется, а потом говорит: «Мамочка, я так тебя люблю».

Очнулась в следующий раз я уже не дома.

– Конец восемьдесят шестого я провела в состоянии неизвестности и невесомости. Я едва могла вспомнить свое имя, не говоря уже о событиях, в связи с которыми попала в «Дом солнца». Так в народе величают столичную клинику для душевнобольных под номером тридцать три. С чего вдруг психиатрическая больница получила такое название, я не знаю, да и меня это мало интересовало. В этом сером изнутри и снаружи доме чего было меньше всего, так это солнца. Серость, сырость, безнадега – вот как должны были наречь это внешне напоминающее большой коровник здание. Но меня никто не спрашивал о мыслях на этот счет, а я не считала нужным их озвучивать.

В преддверии 1987 года мама наконец великодушно решилась изложить мне, полностью потерянной, историю о том, как я оказалась в таком «чудном» месте, да и в подобном состоянии: «Кира, прости нас с отцом, но это все ради твоего же блага. Ты, конечно же, не помнишь, сколько ужасов с тобой случилось, но ради твоего спокойствия и скорейшего душевного восстановления я должна открыть тебе правду. Будет больно, скорее всего, ты станешь все отрицать, и это нормально, но только правда поможет тебе восстановиться. Только обретя ответы, мозг отпустит ситуацию и постепенно восстановит все необходимые процессы». С подобного предисловия началась история длиною в несколько абзацев, не более.