«Наверное, не только Манин помнит, как Княжич бежал по лыжне и стрелял по мишеням, – решила она и стала думать о Верстовском. – Интересно, что он наговорил в полиции? Зачем ему понадобилось убивать свою помощницу?» Больше всего она боялась, что и на этот раз ему удастся уйти от наказания.
Почему Манин не рассказал следствию правду, было понятно. А что, собственно, он мог предъявить: историю гибели Инги? Свою уверенность, что бывший друг хотел его убить? Так ведь и он собирался сделать то же самое!
К Серафиме в больницу Манин не приходил, просто закончил все дела и вернулся во Францию.
Ну и ладно. Она не в обиде.
Ее волновала судьба злополучного флакона. Она попросила Княжича осторожно, чтобы не наводить следствие на ненужные мысли, выяснить.
Для начала Михаил тайно наведался в дом Верстовского, обыскал мастерскую, но флакона, который описала Серафима, не нашел. Затем как бы невзначай поспрашивал, что было изъято из дома. Оказалось, никакие флаконы в описи не значились. В сейфе тоже ничего похожего не было. Зачем изымать флаконы? При чем тут парфюм? Да этих пузырьков в доме видимо-невидимо. Все, что ли, забирать? А для чего?
Итак, пропал пробник и остальной объем «Интриги», который Верстовский хранил в сейфе.
Самое простое объяснение заключалось в том, что тестер и остальное, как улику, Верстовский успел уничтожить. Конечно, ведь заяви Серафима, что он пытался кого-то отравить, доказательства были бы налицо.
Она долго размышляла над этим и пришла к выводу, что «Интрига» канула в небытие. Навсегда.
Прекрасный и чувственный шипровый аромат. Запах тайны, исчезнувший навсегда. Запах предательства. Запах убийства.
Именно этот аромат стал последним, который почувствовала Инга. Должен был почувствовать Манин и она, Серафима. Верстовский назвал ее «шипровой женщиной» и считал, что в этом аромате отражена самая ее суть.
Как страшно он распорядился этим прекрасным ароматом!
И как жаль, что она больше никогда не услышит его! Ведь даже если она прекрасно запомнила все составляющие, воссоздать его невозможно. Если Верстовский уничтожил образцы, то и формулу тоже.
Пройдет немного времени, и аромат бут забыт.
А может, и к лучшему?
Из палаты ее вывезли на кресле. Ну прямо как в американских фильмах! Там тоже всегда здоровых бугаев из больницы на инвалидном кресле выкатывают.
Димка увидел ее первым и завизжал так, что две старушки в больничных халатах, чинно прогуливающиеся вдоль здания, шарахнулись друг от друга и испуганно оглянулись.
Видя, что Димка собирается подбежать к Серафиме и плюхнуться ей на колени, Михаил подхватил его и засунул себе под мышку.
Димка улыбался оттуда и махал рукой.
В машине ждала еще одна радость. На заднем сиденье обнаружился Барбос, который первым делом слизал с нее все больничные запахи. Соскучился.
В эйфории от встречи Серафима пребывала недолго. Стоило машине вырулить на шоссе, ведущее к поселку, настроение начало понемногу портиться. Она глянула на Княжича. По его лицу бродили отголоски каких-то мыслей, и они вряд ли были очень радужными.
Наверное, тоже размышляет о том, каково им будет каждый день видеть дом Верстовского. Мимо ходить. Даже от мысли, что придется туда зайти за вещами, на каждом шагу натыкаясь на его следы, ей сразу делалось нехорошо. Хотя это глупо. В конце концов, она не кисейная барышня, и Верстовский ей не отец, не родственник и вообще – никто, чего уж так сильно переживать. Собирался ее убить? Так ведь не убил же!
А вдруг Княжич вовсе не по этому поводу парится? Как же она могла забыть? Ведь Малафеев смог скрыться. Самое лучшее, если он сразу уехал за границу. А если все еще жаждет свести с Княжичем счеты?
Она с тревогой посмотрела на Михаила. Он почувствовал ее взгляд, повернулся и неожиданно подмигнул.
– Не дрейфь, Рыжуха, прорвемся.
– Плалвемся, Лыжуха! – подтвердил Димка и поинтересовался: – А кто такая Лыжуха?
– Это которая хорошо на лыжах умеет ходить, сын.
Димка открыл рот и посмотрел в высшей степени удивленно.
– Чиво ты влешь! Лыжуха это вовсе не Лыжуха!
– А кто же?
– Да хватит тебе над сыном издеваться! – не выдержала Серафима. – Лучше давай его к логопеду отведем.
– Давно собирался, только…
– Я сама этим займусь! – торопливо перебила она. – Ребенку в школу скоро, надо речь в порядок привести.
– Ф какую есе школу? – насторожился Димка.
– В хорошую, – успокоила Серафима, чувствуя, как напряжение постепенно покидает ее усталую, забитую проблемами голову.
Они разговаривали, как семья. Обычная семья, которая обсуждает свои дела. Что может быть лучше?
Серафима приободрилась. Чего она все о прошлом думает? Надо о настоящем и немножко о будущем.
За следующим поворотом начинался поселок. Михаил чуть сбросил скорость, и тут Димка крикнул:
– Папа, дым валит!
Серафима посмотрела в окно и закричала чуть ли не громче Димки:
– Пожар! Смотрите! Пожар!
Михаил повернул голову.
Серафима с Димкой все кричали, спрашивали у него, что горит, а он молчал. Только газу прибавил. Потому что знал точно: горит их дом.
