Комната была небольшая, почти половину ее занимала кровать с толстенной, в аршин, периной, огромными пуховыми подушками, разукрытая чем-то белым, кружевным, воздушным. Рядом с изголовьем у окна стоял небольшой стол с двумя табуретами, у другой стены сундук, широкий и длинный, накрытый красиво вышитой холстиной. В ногах кровати, у двери на низенькой скамеечке стояли два ведра воды, перед ними на полу большая дубовая шайка, над ними на стене висели два огромных пушистых рушника, мягких, белых, вышитых по краю затейливым узором с петухами.
На столе в вазе стоял большой букет васильков. Рядом два блюда с огромными сливами, одно с черными, другое со светлыми.
Ввели молодых отец Ипат и московская мамка Настя. Поклонились, перекрестили, сказали:
— Покойной ночи! Совет да любовь! — и удалились. Монах, правда, перед тем, как выйти, значительно поднял палец: еще не все, мол.
Дмитрий длинно выдохнул, словно у него сто пудов упало с плеч, подвел невесту к сундуку, там удобней показалось, чем на табуретах, и пониже, и места больше, усадил, осторожно снял с нее огромный, тяжелый, роскошнейший кокошник и швырнул в сторону. Тот грохнул, повалившись за торец сундука. Девочка вздрогнула. Дмитрий улыбнулся:
— Устала, Люба?
Она несколько раз часто мелко кивнула.
— Ну ничего... Сейчас отдохнешь... Отдохнем. Я тоже устал... Как пес на охоте.
Она смотрела на него вопросительно-удивленно: разве в первую ночь отдыхают? Разве это можно? Разве не сейчас должно произойти самое главное, жуткое? И какой тут отдых?
Дмитрий блаженно откинулся спиной на стену, расстегнул крючки на вороте кафтана, помотал головой, расстегнул свой роскошный пояс и отправил его вслед за кокошником. Люба глядела на него, напрягшись, неподвижно, а он стащил сапоги, сбросил кафтан и развалился томно. И взглянул на нее...
Она как замерла, полуповернувшись и чуть откинувшись назад, так и смотрела на него, как зачарованная, а он было подумал даже, что стали действовать его глаза, но увидел ее взгляд, далекий-далекий, и выпрямился:
— Люба! Что ты?
— Что, князь?
— О чем задумалась? Москву вспомнила?
— Нет...
— Разбирай-ка постель, да ложись. Замаялась ведь...
Она поднялась, — в глазах ее оставался изумленный вопрос, — и начала снимать с кровати покрывала, аккуратно свертывать их и класть на сундук рядом с Дмитрием.
В дверь тихо постучали. Люба вздрогнула и выпрямилась.
— Не бойся, это отец Ипат. — Он открыл дверь.
Отец Ипат, сам огромный, вперся с огромным подносом, и в комнате стало тесно. На подносе стояли две чары, кувшинчик, две миски, из которых так вкусно пахло, что у Дмитрия челюсть свело, отдельно горкой лежал хлеб, отдельно большущие желтые груши.
— Отведайте, ребятки, сначала! Вкусно! — и исчез.
— Попробуем? — Дмитрий мгновенно сбросил с себя штаны, носки, рубаху, нательную рубаху, оставшись в одних коротких нательных тонких штанах, прыгнул на табурет, оглянулся на Любу и улыбнулся.
Она не успела испугаться, не испугалась, он делал все это как-то не страшно... Люба улыбнулась, стесняясь, но — куда деваться — сняла душегрею, сарафан, кофту... Присела на свободный табурет, потупилась. На ней осталась одна длинная рубаха.
Дмитрий показывает беззаботность. Сначала он выполняет наказ монаха: поит снадобьем невесту, пьет сам. Потом они едят из плошек. Потом он видит, как Люба прямо у него на глазах, за столом начинает клевать носом, и чувствует, что и у самого глаза закрываются, непреодолимо хочется спать.
— Ой, князь, что со мной? — Люба пытается подняться и не может, — помоги...
Чувствуя великую тяжесть во всем теле, Дмитрий кое-как поднимается, обнимает ее за талию, почти несет к кровати, ощущает ее упругое тело, отпускает на кровать. Люба снопом валится на постель, вздыхает со стоном.
Дмитрий в растерянности начинает подвигать ее к стенке, но она неподвижна и тяжела, приходится подхватить крепче, он прижимает ее к себе, снова ощущает ее крепость, загорается... Но она уже засыпает, бормоча:
— Погоди, погоди, дай подремать чуть, не могу...
Он еще успевает восхититься крепостью ее груди, но и сам проваливается в сон, с сожалением подумав:
«Чертов монах! Не дал до собственной жены добраться!»
Дмитрий выныривает из сна, все помня и чувствуя, будто забылся на секунду, но оглянувшись, видит, что свечи почти догорели. Значит, прошло около трех часов.
Он смотрит на Любу — она спит, ткнувшись носом в подушку, губы плотно сжаты.
Спящим взрослый человек выглядит неприятно. Только спящий ребенок красив, даже если это некрасивый ребенок. Люба смотрится еще ребенком, и нежность (не любовь, какой он себе ее рисовал, а непонятная, незнакомая нежность) западает Дмитрию в душу и остается, запоминается именно с этого момента. Он поймет ее лишь когда у него родится первенец, это нежность к детям, это отеческая, родительская любовь, а сейчас он лишь радостно удивляется — что это?
— Любаня!
Ее ресницы вздрагивают, и он видит сразу осмысленный, настороженный взгляд.
«Не спала, что ли? Ожидала?»
— Ты давно проснулась?
— Ты разбудил...
— А я думал...
— Что?
