Молодым смертельно надоело изо дня в день трезвыми глазами смотреть на пьяную, жующую, орущую, пьющую, а иногда и блюющую ораву, исполнять бесчисленные обряды, которых было не счесть, и которые надо было выполнять строго по времени: это в первый день, а то непременно во второй, а это в третий и не раньше. Были обряды и для четвертого дня, и для пятого, нашлись бы наверняка и для десятого, но — слава Богу! — на пятый день свадьба кончилась — гости разъехались.
Последним уезжал Кориат. Трезвый, подтянутый, красивый, блестящий, в окружении таких же блестящих, хотя и не таких трезвых дружинников, оставляя в Луцке тьму разбитых женских сердец и пять (или шесть?) грустных, загадочных улыбок, которыми проводили князя подарившие здесь ему себя красавицы, начиная с боярыни Анны и кончая молоденькой грудастой горничной, принесшей в последний вечер в спальню гостя его обязательный квас.
Кориат простился с братом, с Бобром, Дмитрию напомнил, чтобы он готовился к поездке в Орден, что он вызовет его прямо в Вильну, и подошел к Любане.
Все ее обиды на него, вспыхнувшие было в первый день, перегорели. Теперь ока считала, что получила даже больше, чем ожидала. А кто дал ей все это? Да он, опять он, Люба смотрела на него, придумывая на прощание ласковые слова.
Кориат остановился перед ней, улыбнулся и вдруг — хлоп на колено! И взял в руки ее ладошки:
— Ну как, дочка моя?! Лапа моя! Все ли хорошо? Хорошего ли мужа я тебе сосватал?
У Любани брызнули слезы:
— Ой, Михаил!.. Отец!.. Что бы я без тебя?!. Все хорошо! Муж — лучше не сыскать! Спасибо тебе! За все.
— Ну вот, а ты боялась... — Кориат поспешно встает, отворачивается, поправляет усы, трогает зачем-то брови, виски...
— Глупая была, маленькая...
Кориат смотрит на нее, смеется, треплет по щеке:
— Ну, прощай!
— Нет! До свидания, Мих... отец! Приезжай к нам чаще, я тебе рада буду! А еще...
— Что?
— Может, не возьмешь его в Орден? Ведь только свадьбу сыграли...
— Ишь, деловуха! Я бы рад, Любаня, да только другого такого случая может не быть. А для него это очень важно! Так что терпи, жди. Зато встречать весело будет!
«И помочь не хочет. Даже он... Эх, мужчины... Не то вам что-то важно всегда...»
Кориат вскочил в седло, Сивый пошел бесом, потом успокоил ноги и рванулся в ворота. Дружина, давно уже сидевшая на конях, загрохотала следом.
Любарт с Евдокией о чем-то шептались, погладывая на Любу. А Бобер загляделся вслед ускакавшим: «Вот так он и Машу, поди... Встал на колено, заглянул в глаза и... — пропала Маша!»
Дмитрий, слышавший весь разговор, вздохнул тихонько, не ревнуя, не возмущаясь, а гордясь про себя: эта непосредственная, добрая, еще вчера несчастная девочка теперь с ним и — счастлива! Кажется...
Бобровка встретила молодых таким торжеством, таким весельем, что они обомлели. Даже Бобер был изумлен и растроган. Постаралась, конечно, дружина: Вингольд, Станислав.
Командовал монах, бросивший, как думал Дмитрий, молодых в Луцке, и за два дня до них вернувшийся домой. Ну и, конечно, сбежавшая вместе с ним Юли.
Им даже что-то вроде триумфальной арки смастерили: у въезда в слободу сколотили деревянные ворота, украсили их ветками, лентами, всякой блестящей чепухой, так что все это сверкало и переливалось в свете факелов, зажженных повсюду, так как подъехали молодые к дому уже в сумерках.
У ворот старшие: сотники, тиуны, знатные старики — встречали торжественно, подносили хлеб-соль, меру вина, величали, поздравляли.
— Господи! Опять вам пьянствовать, а мне терпеть, — шепнул Дмитрий деду.
Тот, раздобревший, размякший, довольный, протянул:
— Тут свои все, тут и вам повеселиться можно. А?!
— Да надо бы, а то уж больно скучно.
— Ну так в чем же дело! Только жену ночью не трогай, вот и все.
— Это я знаю.
Юли подошла во главе толпы разряженных, поющих величальную свадебную песню девушек, положила на головы молодым венки, взяла длинный рушник, связала им за шеи невесту с женихом, чтобы жили друг с другом, как связанные. Смотрела ласково, улыбалась.
Когда девушки отошли, Люба шепнула:
— Митя! А вот эта женщина... Она кто тебе? (Митя вспыхнул, лихорадочно размышляя, что же отвечать.) Она так тебя любит, так следит за тобой... Я еще в Луцке заметила...
Митя находится:
— Как тебе сказать? Спасла она меня... Считай, что вместо матери...
— Да сколько ж ей лет?
— Много. Скоро тридцать...
— Да?.. Маловато для матери... А кем она тебе доводится-то?
— Да никем. Она отцовой невольницей была. Когда меня в первый раз ранили, она меня выходила. — (Дмитрий вспоминает, как она выхаживала его в первый раз и мучительно багрово краснеет, хорошо, что сумерки!), — потом еще...
— Тебя так ранили много?
— Ну, не так уж... Ты ж видела зарубки на мне.
— Я не смотрела. — Люба опускает глаза. — Я стеснялась.
— Ну, увидишь еще...
— Ну, так и что — еще раз?
— А-а, ну я ее у отца выпросил из невольниц... Она тут стала жить... Вроде как вольная... Или моя невольница... В общем, долгая это история, я потом тебе расскажу...
