Орден подавлял. Величием, мощью, основательностью. Уж если крепость, то крепость, замок, так замок: с каменными стенами, башнями, рвом с водой и обязательным подъемным мостом через этот ров. Не то что у поляков (да и у самих-то литвин, что греха таить!), где замком называлась любая, даже самая захудалая усадьба, лишь бы забор до дозорная вышка. Где каждый голозадый пан величал себя «крулем», если имел три деревни по три двора, да этот «замок».
У Ордена — нет! Тут все называлось своим именем: деревня — деревней, город — городом, а просто укрепленную усадьбу никому и в голову не пришло бы назвать замком.
Сразу, с самого начала, с самых первых впечатлений Дмитрию запало: немцы знают себе цену. Оттого и попусту набивать ее, как поляки, не будут. Незачем!
Все вокруг дышало мощью, спокойной силой, уверенностью в том, что силе этой нет нигде противовеса.
И еще важное: монах ему в дороге подсказал, а он переварил и уяснил для себя: немцы не зарились на недоступное. И не только на недоступное, но даже и на сомнительное. Они брали то, что сомнений не вызывало, что не могло убежать или защититься. Наверняка! И уж то, что было взято — все! Это уж у рыцарей было не отнять!
Удачным для Дмитриева образования оказалось присутствие сразу двух учителей: чего не знал монах, подсказывал отец, а чего не мог рассказать отец, хотя он-то, кажется, все знал об Ордене, но вот из повседневной жизни, из быта... Тут добавлял монах.
Одно незаметное обстоятельство маячило все время где-то рядом, и по воздействию на настроение оборачивалось почти главным: ехали без всяких гарантий, что вернутся. Об этом предупредил Дмитрия отец, когда выезжали из Вильны. Дмитрий струхнул крепко. Это говорил Кориат, проживший в Ордене, если все сложить, годы, знавший Орден, как свою ладонь. И он не шутил!
Кориат хотел, конечно, предостеречь, но и испытать сына. В лучших дипломатических выражениях, коим позавидовал бы и век XX, он подсказал Дмитрию: можно не ехать и лучше — не ехать. Но именно потому, что Дмитрий все очень хорошо понял, он без колебаний решил ехать.
Когда поехали, и назад было уже не повернуть, монах тоже забубнил в том смысле, что вот, дескать, запросто можно и не вернуться.
— Елки-палки! Да зачем же тогда вообще едем?! — Дмитрий этой безнадежности никак понять не мог.
Монах пожимал плечами, говорил:
— Нет, это я так, на всякий случай предупреждаю...
Да и отец вроде помирать не собирался. Да и мотался же он в Орден бессчетное количество раз, и ничего — жив пока...
«Будь он проклят, этот Орден! Чего они его так боятся?» Они въехали в предместье Мальборка в полдень. Погода для поздней осени была хороша, хоть холодная, но ясная, сухая, с редким облачком на пронзительно синем небе. Солнце стояло уже низко, светило вдоль улицы прямо в глаза, так что они не сразу и заметили, что навстречу им движется какая-то важная процессия с трубами и знаменами.
«Нас, что ли, так торжественно?» — подумал Дмитрий, но Кориат прикрикнул, посольство сгрудилось, придвинулось к стене, давая дорогу. — Значит, не нас...»
Дмитрий, так уж вышло, ехал в первом ряду, крайним слева от Кориата. Он тоже сколько мог подвинулся вправо. Но слишком узка была улица, слишком важна, широка встречная процессия.
Первый (герольд?) проехал беспрепятственно, но за ним ехали трое в ряд, почти на всю ширину улицы, уперев трубы в колено (правой рукой) и вздымая над головой какие-то смешные маленькие флажки (левой), так что один из них ехал прямо на Дмитрия (как слепой!), а тот не мог ни в право подвинуться (справа был монах, а дальше толпа своих), ни влево дернуться (тогда вообще весь встречный строй сомнешь к чертям собачьим!), поэтому Дмитрий просто остановился.
Этот с трубой и флажком, хоть и казался слепым, спокойно объехал его, зато сзади сразу кинулись двое в черном, с плетьми, прямо на Дмитрия.
Тот во время всего этого путешествия, наверное, от воздействия наказов и поучений отца и монаха, был собран, а уж при въезде в столицу у него и вовсе все чувства обострились до предела. Он ждал подвоха с любой стороны. И вот, дождался!
Выхватив меч, он сделал «веер», и обе плети, поднятые для удара (да, слуги без долгих церемоний хотели наказать нарушителя шествия), упали на землю, сбритые митиным мечом, одна у самой кисти державшего, другая у основания хвоста.
Слуги отскочили с криком, над толпой пронесся громкий вздох, все остановилось и замерло.
— Что ты наделал?!! — вскрикнул отец. — Теперь вперед! Наголо мечи! Вперед!
Дружина Кориата послушно выхватила мечи и вскинула их над головой. Встречная толпа (и куда девалась вмиг ее важность?) с каким-то, как Дмитрию показалось, щенячьим визгом шарахнулась к противоположной стене.
— Вперед! — Кориат чертом вылетел из ряда и кинулся в глубину освободившейся, сразу ставшей просторной, улицы. Дружина за ним. Встречная толпа вмиг расплескалась к стенам, и сажен через двести они выскочили на почти пустынную улочку, где шли редкие одинокие прохожие.
Кориат остановился, опустил меч:
