— Если ты считаешь себя ответственным и берешь вину на себя, — и с сомнением, и с надеждой медленно выговаривает Великий магистр. — ...Но я так понимаю, что сделано было по незнанию?
— ...По незнанию, по незнанию, — присутствующие немцы чувствуют симпатии своего главы, по рядам идет шорох, — по незнанию, по незнанию, — наконец как будто этот шорох рождает какого-то человечка в черном (все они тут в черном, как тараканы!) который подбегает к трону, опускается на колени, шепчет что-то на ухо наклонившемуся к нему магистру.
— Да, вот мне здесь объяснили — по незнанию! В этом случае Орден не придает виновного смерти, а отдает дело на усмотрение оскорбленного рыцаря. Поединок или выкуп.
Как только Великий магистр поизносит эти слова, амбалы в латах отпускают Дмитрия, и он вскакивает на ноги.
— Я готов заплатить! — поспешно кричит Кориат. — Каков выкуп? Пусть рыцарь скажет!
— Нет! Оскорбивший Орден умрет!
— Я готов! — Кориат еще добросовестно принимает все это в свой адрес и выступает вперед, готовясь принять вызов.
— Не будет же доблестный барон фон Ротенбург биться с послом, — удивляется Великий магистр. — Посол неприкосновенен!
— Я не собираюсь биться с послом! — грохочет барон. — Я буду биться с виновником!
«Ну и ну! Ну и сука! Под корень рубит!». — Кориат смотрит на Магистра и видит в его глазах лишь сожаление и бессилие. И просит глазами: ну сделай что-нибудь! И читает в ответ: ну что же я могу?..
— Как глава посольства я не могу позволить... — неуверенно начинает Кориат, но тут Дмитрий, дослушав перевод и осознав, наконец, вполне, что происходит, врывается в разговор:
— Князь, зачем ты унижаешься?! Неужели ты думаешь, что мне страшно умереть?! Да я если и сдохну, то хоть от души этой сволочи белоглазой пару добрых синяков поставлю! Только мы еще посмотрим — кто кого! С кем тут? Кто?! — Дмитрий шагает вперед, маленький, злой, смешной.
По залу шепот. Какое-то нелепое несоответствие моменту: посольство, Великий магистр, государственные дела, и вдруг — мальчишка. Но в шепоте нет насмешки, лишь уважение. Этого Дмитрий, конечно, не ощущает, это подмечает один лишь Кориат. Огромный рыцарь подходит к Дмитрию, смотрит небрежно сверху вниз, неторопливо стаскивает с руки огромную крагу:
— Достаточно ли благородного ты происхождения? Если нет, я найду тебе соперника среди своих слуг.
— Не беспокойся! Высокого! Выше твоего в любом случае!
— О! Тогда... — рыцарь с презрительной ухмылкой роняет крагу.
— Да! Я князь! — Дмитрий поднимает громадную рукавицу и от души, с размаху — в наглую харю!
— Ымк! — Рыцарь отшатнулся, потом дернулся вперед с явным намерением схватить и придушить, раздавить нахального сопляка, позволившего себе такое, но между ними уже встали те двое, в латах, укоризненно напомнили и тому, и другому, где они находятся.
Дмитрий почувствовал себя на удивление спокойным и нахальным. Он остался очень доволен тем, как обошелся с этим мерзким тевтоном, но когда огляделся, гордо и высокомерно, заметил, что очень как будто довольны и окружающие, все, за исключением литвин.
«Что за черт?! Мерещится?»
Когда удалился Магистрат, в зале взлетел возбужденный непонятный говор. Кориат подошел с убитым лицом, покачал головой:
— Ну, сын, и натворил ты дел. За все мои посольства такого не бывало.
— Не брал бы! Что ж теперь, обосраться и не жить?
— Да теперь что ж... Биться надо. Но я не допущу. Посольство все-таки!
— Еще чего! Опозоришь не меня, не себя! Всю Литву опозоришь!
— Да ты что, сын?!
— Что — сын! Где ты раньше был?! Теперь все! Не твое дело! Пошло — пошло! Судьба! Как получится! За меня не бойся, не мальчик уже. А если мальчик, то пора мужиком становиться в конце концов!
С подобным мужем выйдет кто на бой?
Как только поединок был объявлен, Дмитрий из рядового члена посольства сделался сразу главным и самым обожаемым лицом.
Оно, конечно, ко всему прочему было и лестно, и даже приятно, хотя до поединка он этого вполне осознать не мог.
Вечером сидели с отцом Ипатом и Гаврюхой. Монах пил за всех троих, ухал изредка, молчал, смотрел в стену, ничего не видя. Разговор шел лишь между Дмитрием и Гаврюхой, чисто по технике боя.
— А вот когда слева направо выводишь, далеко отъезжает.
— Далековато, ну и что? Тут уж щит опускай на пупок, куда деваться...
— А когда еще и вверх чуть пойдет?
— У меня так в деле раз было! Я шаг вправо, а потом клинок вверх пошел — и подставка мировецкая получается, откуда хошь.
— Ладно, понял. Ну а когда он снизу в яйца ширяет, нужен винт, да не нравится он мне: сам собой не затевается.
— Тут и не стоит винт делать, сил на него много уходит, а толку... Лучше шагнуть просто, вправо или влево, и все.
Беседа идет долго, вопросы у Дмитрия не иссякают, а Гаврюха старается пообстоятельней объяснить, не упустить ничего. И сколько бы это продолжалось, неизвестно, может, и всю ночь, но в какой-то момент спохватывается монах:
