— Видишь, панцирь какой! Оно с одной стороны хорошо — движения сковывает, устанет он быстро, столько железа на себе таскать... Но пробить... Так что бестолку не бей. Вообще не бей. Отмахивайся, отходи, как будто боишься. Он тогда вразмах пойдет. Понимаешь?
— Да!
— Вот как пойдет вразмах, ты его и поймай! На эту мою штучку.
— Да!
— Ну, с Богом!
— С Богом, с Богом, — бубнил монах, и Дмитрий совсем уже собирался выступить на середину двора, как вдруг возле них тенью возникает «черненький», что прислуживал ему в келье:
— Князь, ты должен его убить.
— Ххах! Еще бы! Конечно, должен, иначе он меня!
— Нет! Ты не понял! Если ты победишь, не оставляй его в живых, заклинаю тебя! Иначе ты не доживешь до завтрашнего вечера, — и «черненький» исчезает.
Снова загрохотали трубы. К началу боя. Гаврюха подскакивает:
— Чего он тебе сказал?
— Сказал, что щадить нельзя. Обязательно убить.
— Господи! Этого нам только не хватало!
— А что? Это важно?
— А как же! Ну ладно, черт с ним! Не бери в голову! Вперед!
— Вперед. — Дмитрий как-то весело, совсем не сознавая, что перед тобой вот она — смерть, вышел на середину, встал рядом с этой горой железа, поднял меч, приветствуя Магистра (где он там?) и не долго думая (т. к. сигнал к началу поединка уже прозвучал) шваркнул вдруг без замаха мечом по этому проклятому железу, так что рыцарь не успел отреагировать и как следует отбить. Шлем слетел у него с головы и с мерзким жестяным дребезжанием покатился по камням.
На балконе прошелестело «Ах!» и смешок.
Такое начало сильно меняло дело! Дмитрий уже не мог переключиться — голова открыта!
Поединок уже шел вовсю. Рыцарь остервенело бил и бил. Дмитрий еле успевал уворачиваться и отмахиваться и все смотрел, как зачарованный, на открытую голову противника, когда услышал истошный Гаврюхин крик:
— На голову не смотри!!!
«Действительно! Что это я?! Что мне — делать нечего? Мне по плану надо работать, как Гаврюха наказал». — Дмитрий успокоился, перестал смотреть на обнаженную голову рыцаря и стал старательно отбивать удары.
Удары были, конечно, тяжелы, но ему удавалось пока пускать их вскользь, отступая влево, влево, и в конце концов они обошли по кругу весь двор и вернулись почти на прежнее место, причем Дмитрий не ударил ни разу, он только отбивал и отходил.
Балкон ревел что-то непонятное. Кричал и Гаврюха, и Дмитрий его слышал:
— Все правильно! Все правильно! Не сорвись!
«Правильно-то правильно, а дальше что?» — Дмитрий уже и отмахивался с трудом, и щит еле держал. Рыцарь, правда, тоже явно притомился: и бил реже, и меч поднимал медленней. Но сила удара была прежней, так что...
Тут опять закричал Гаврюха:
— Он вразмах пошел! Вразмах!
«Что-то не вижу я, чтобы очень вразмах, но раз Гаврюха кричит...»
Дмитрий спровоцировал удар сверху, отбил, и когда рыцарь начал замахиваться для нового удара, сделал, как научил Гаврюха. И прочувствовал, что попал!
Рыцарь отскочил на два шага, рука с мечом висела у него вдоль туловища, как плеть, но он не упал, даже не пошатнулся. Дамы на балконе взвизгнули.
«Вот тебе и секрет... Слава Богу, хоть руку отсушил...»
Постояв секунды три, пока Дмитрий не двинулся на него, рыцарь вдруг далеко отшвырнул свой игрушечный щит, переложил меч в левую руку и кинулся вперед. Они сошлись в ударе грудь в грудь, и Дмитрий увидел наглую торжествующую улыбку и белесоватые, светло-светло голубые глаза. И подумал: «Ну вот, кажись, и все... Приплыл».
Но вид этих глаз заставил что-то вспыхнуть в его мозгу: поляна, дед, козы... Он поймал взгляд рыцаря и увидел, как глаза его расширились и, как когда-то давно в лесу перед козлом Федькой, Дмитрий уперся в эти глаза своим взглядом, переложил в левую руку меч (чуть не уронив его) и сделал жест.
На балконе ахнули! Рыцарь, когда мальчик непонятно перекладывал из руки в руку меч, вместо того, чтобы стукнуть его, совершенно незащищенного хоть сверху, хоть сбоку — хоть как! — вдруг отскочил, начал пятиться, отмахиваясь мечом, как от мух.
А мальчик, взяв опять меч в правую руку, пошел на него. Просто.
Было, конечно, совсем не просто! Дмитрий, раз уж получилось, должен был удержать его взгляд, но немец и сам не мог оторваться. Глаза его отворялись все шире и шире, и наконец он заревел. Громко, дико, безумно!
Он пятился до тех пор, пока не прижался к стене под балконом, так что финал дамы не увидели. Рыцарь умолк, вжавшись в стену и закрывая рукой с мечом лицо, правая по-прежнему висела плетью.
Дмитрий подошел и несильно, плашмя стукнул его мечом по макушке. Немец по-поросячьи визгнул и упал.
Дмитрий вышел из-под балкона и поднял меч. Над двором взлетел рев. Чествовали победителя, надо полагать! Дмитрий оглядывал балкон, удивляясь: «Чего это они такие радостные-то?» — и никак не мог отыскать отца.
А того там и не было. За минуту до развязки Кориату стало плохо, и отроки унесли его с балкона.
Плохо, видно, было и отцу Ипату, который сидел в углу двора, прямо на камнях, смотрел в землю, икал и все твердил монотонно:
— В манду! Мы, что ли, не лыцари!
* * *
