— Я знал... знал... Завтра за реку, за шиповником!.. Накормлю... Там ягоды красные, круглые и оранжевые, длинненькие такие... Я уж думал — все! Да и все мы тут думали...
— Отче, не бреши! Я так никогда не думал! — не совсем твердо отзывается Гаврюха.
Но монах его не слышит:
— ...а ты вдруг про шиповник! Я сра-а-зу понял, сра-а-зу занадеялся!.. — его шатает так, что не случись на дороге Дмитрия, загремел бы под стол. Тот хватает его за руку и за ворот:
— Отец Ипат! Слушай меня внимательно! — смотрит пристально в глаза, но монаху все до лампады, он пьяно улыбается и тянет:
— Слушаю тебя внима-а-ательно!.. Я всегда слушаю тебя внимательно... А теперь еще внимательней!..
Дмитрий сокрушенно мотает головой:
«Черта от него теперь добьешься!» — но все-таки кричит в ухо:
— Нам вечером на приеме у Магистра быть! В приличном виде! А ты нажрался — глаза врозь!
— X... я клал на твоего Магистра! И на его прием! Я лицо неофициальное! Хха! Ха-ха! Я лучше вот тут с Гаврюхой — хлобысть! А потом — трали-вали!
— Ну уж дудки! Гаврюха, давай скипидар. — Сейчас!
— Нне-е жалаю!! — ревет монах.
— Черт с тобой! Гаврюха, не надо скипидара! Пусть накачивается. Но сам — ни-ни! Приведи себя в порядок и давай, действуй!
— Что? — не понимает тот.
— Собери старших дружинников, предупреди! Чтоб доспех парадный! Мне парадную одежду, отцу, Байгарду с Леонардом. Сам тоже! Слуг всех на уши поставь! Чтобы живо! А то не посольство, а кабак: князь без чувств, отец Ипат — свинья-свиньей! Главные советники над князем хлопочут, а дружина сама по себе. Никому ни до чего!
Гаврюха бросается исполнять, а монах наливается обидой. Плюхается на скамью, подпирает щеку рукой, смотрит исподлобья:
— Из-за него, засранца, сколько волос седых прибавилось, — ведет по выстриженной макушке, ищет волосы, наконец, дергает где-то за ухом. — На, смотри! — сует Дмитрию под нос три темно-рыжих волосины. — А он: «Свинья! Свиньей!» Сам ты свинья!
Дмитрий хохочет:
— Ты почему запретил Гаврюхе слугу искать?
— На что он тебе?
— Расспросить. Он в друзья набивался, помогать лез...
— Он набивался, он пусть и ищет. Тебе-то зачем? Не лезь ты сам никуда! Опять вляпаешься! Не наелся еще, что ли?! — неожиданно трезво и осмысленно отчитывает его монах.
Дмитрий таращит глаза:
— Отче! Ты правда пьян или притворяешься?
— Не твое дело!
— Ты будешь скипидар нюхать или нет?
— Нежжалаю!
— Тогда иди к себе и там хоть залейся, а мне не мешай, мне к приему надо приготовиться.
— Не ходи!
— Ишь ты! А вдруг они обидятся?
— Не ходи! Пойдем лучше со мной... Ко мне...
— Еще на один поединок нарваться?
— Божже упаси!!
— Вот и я думаю... Ты мне что сейчас сказал?
Монах долго тупо смотрит перед собой, потом вдруг встает и молча, сильно шатаясь, идет к двери.
— Ты куда?
— К себе... Как приказано...
И вот вечером...
Посольство подвели к роскошно украшенным, сходящимся вверху к середине пикой дверям какого-то (как потом оказалось, пиршественного) зала. Остановили. Расставили парами. Тщательно пересчитали. Дмитрий оказался во главе одной из цепочек, рядом с отцом. За отцом стоял Леонард, за Дмитрием Байгард, дальше дружина.
Через какое-то время двери распахнулись, и их ввели.
Зал был огромный, с узкими длиннющими окнами, забранными разноцветными стеклами, и, как показалось Дмитрию, очень высокий, потому что потолка не было, просто стены на определенной высоте начинали склоняться друг к другу и сходились где-то там, очень высоко.
Рыцари уже чинно стояли за столами. Столов этих, широких, но от чудовищной длинны казавшихся узкими, было три. Они располагались торцами ко входу, средний был отодвинут подальше вглубь, во главе его, на кресле с высоченной узорчатой спинкой сидел Великий магистр Генрих фон Арфберг.
Справа и слева от него сидели по два рыцаря ужасно важного вида — важней, чем сам Магистр. Кто это были, заместители Магистра, важнейшие бароны или уважаемые старейшины Ордена — знал, может, лишь Кориат, но спрашивать его было уже поздно, потому что их развели по разные стороны стола и остановили рядом с этими важными рыцарями, позади пустых кресел, явно предназначенных для гостей.
— От имени великого Ордена крестоносцев я приветствую посольство нашего друга, Великого князя Литовского Олгерда! — громко, торжественно провозгласил Великий магистр.
Рыцари гаркнули: «Хох!» — и начали рассаживаться.
Уселись и послы. Дмитрий оглядел стол. Он был уставлен маленькими бочонками, большими бутылками, огромными блюдами с разнообразнейшей снедью, металлическими кружками и дивными стеклянными бокалами. Прямо между Дмитрием и отцом стоял торчком бочонок на подставке с трубкой возле днища, заткнутой пробкой, а радом огромный поднос, на котором лежал молодой (пуда на два) поросенок, обложенный яблоками и капустой, было еле заметно, что он уже разрезан поперек на готовые (преогромные!) порции.
Перед Дмитрием лежал красивый нож с резной ручкой и скругленным на конце лезвием и двузубая штука, которую отец, помнится, называл не то билкой, не то вилкой. Ложки не было.
