— Ну давай! — а сам принимается искать отца и монаха. Отцову келью ему указали сразу. Войдя, Дмитрий какое-то время не мог найти, что сказать, так озадачил его вид отца. Кориат сидел за столом, лицом к двери, в обществе Леонарда и Байгарда, и был настолько пьян, как Дмитрий и представить себе не мог, и вдобавок (может, в зависимости от выпитого, а может, от пережитого) невероятно взвинчен, почти в истерике.
Пил, видно, он один, потому что советники сидели тихо, смотрели грустно и ни на какие выходки Кориата не реагировали.
А он то похохатывал, то тер ладонями лицо, то всколачивал и приглаживал волосы и без перерыва вскрикивал:
— Вот мы их как! Не лыком шиты! Мы и зашибить можем! И до смерти... Вот так вот! И кто!! Митька мой! Кровинушка моя! — а увидев сына, поднялся и распахнул руки:
— Вот он! Вот он, мой герой! Сын!! Иди... — И вдруг скривился, схватился за грудь и начал заваливаться на бок. Леонард вскочил, поддержал, усадил на прежнее место, но князь все валился, тогда Леонард уложил его на лавку, расстегнул кафтан, сунул руку в кувшин с водой, а потом под рубаху, на грудь князю. Тот то ли с мукой, то ли с облегчением длинно и громко выдохнул:
— О-о-о-охх!
Байгард недовольно смотрел на Дмитрия:
— Пошел бы ты, князь... К себе. Видишь, как отец радуется. Опасаемся, как бы он от радости не чокнулся или того хуже — в ящик не сыграл.
— Да я что, — растерялся Дмитрий. — Я только спросить хотел... Откуда же я знал? Конечно... — и он поворачивается уходить.
— Ты прости, князь, — оправдывается Байгард. — Нам ведь на прием сегодня вечером... Ты знаешь?
— Нет!
— Ай-ай-ай! Ну и подручники у нас, головы бы им поотрывать. Так вот — ты готовься. Парадный костюм. При оружии! Все помощники, каких считаешь нужными, тоже чтоб при полном параде. К трем часам по полуночи. Я зайду часа за два, проверю, уточню, а ты позаботься там обо всем, распорядись. А то нам, видишь, к тому времени главу посольства на ноги поставить надо.
— Да разве ж это возможно?! — ужасается Дмитрий.
— Если очень постараться, — лицо Байгарда у углов рта покрывается морщинами, что означает улыбку, — то можно. Ты что спросить-то хотел?
Кориат корчится на скамье, скребет грудь, но когда Леонард дает ему что-то хлебнуть, успокаивается, вытягивается и мгновенно засыпает.
— Я отца спросить хотел... Может, и вы скажете... Чего это у них так весело? Радуются как будто... Ведь знатного барона ухлопали. И кто?
Иностранцы, с которыми вечная вражда... А они улыбаются, поздравляют... Что, так законы рыцарства уважают?
— Да ну, — Леонард отходит от Кориата, — наплевать им на законы рыцарства! Видел я таких поединков уже не один. Как только посольство, так задирают, всегда какая-нибудь пакость. А поединок... Если б ты убил важного для Магистра человека, нужного или любимого, ты бы, пожалуй, теперь уже в клетке сидел. Да и все посольство могло загреметь... Нет! Тут что-то... Похоже, чем-то ты им угодил, помог! Не знаю пока — чем, но угодил, несомненно. Попозже узнаем. Даже вот на этом приеме, наверно. Пьянка будет большая, чувствую. Так что ты перед тем, как идти, кусок масла съешь, чем больше, тем лучше.
— Зачем?
— Чтоб не опьянеть.
— Да я не пью! Я вовсе пить не буду!
— Нельзя! Обидеть можешь! И на новую неприятность нарваться. Зачем судьбу испытывать? И так нам по твоей милости досталось... Видишь вон, с отцом что?..
— А что? Нажрался с радости, да и все.
— Да что ты говоришь?! А ты видел — его во время боя с балкона унесли?! — взрывается Леонард.
— Да... Во время боя ему, конечно, только и дел было, что на балкон смотреть, — невозмутимо вставляет Байгард.
Дмитрий фыркает, а Леонард смущается:
— Ну не на балкон... Ну так пусть знает! А монаха видел?
— Не-ет...
— Так посмотри пойди! А нам каково было?!
— Можно подумать, нам было страшней, чем ему, — снова невозмутимо вставляет Байгард.
— Ну не страшней... Да кончай ты, умник! А то не трясся ты, как овечий хвост, и за него, и за все посольство!
— О-о-о!
— Ладно, князь, иди с Богом, готовься!
Дмитрий идет искать монаха. Долго тыкается туда и сюда, плутает, спрашивает по-русски и по-литовски, но встречные пожимают плечами, сторонятся, разбегаются.
Махнув рукой, Дмитрий возвращается к себе и видит: за столом отец Ипат в обнимку с Гаврюхой. В руках у обоих огромные кружки.
— Гаврюха, цыц! — кричит Дмитрий, и тот испуганно роняет кружку. — Ты как здесь оказался?! Ты нашел, кого я просил?!
— Не-а! Я сунулся туда-сюда, на отца Ипата вот наткнулся, а он говорит — не надо!
— Мудрец! Почему не надо?! — Дмитрий смотрит на монаха, тот молчит. Лицо его, красное и мокрое (от слез что ли?) расплывается. Он отпускает Гаврюху, досасывает из кружки, встает и, раскрыв объятия, направляется к Дмитрию обниматься.
Дмитрий не находится, что сделать. Монах хватает его своими лапищами, тискает, лезет целоваться, обслюнявливает обе щеки, слезы градом катятся у него из глаз, он бормочет неподобное:
