Дмитрий все смотрел в сторону.
— Вижу, ты в хозяйках совсем освоилась. И слушаются тебя все...
— Слушаются...
— Слушаться все должны княгиню! И ты тоже, — он значительно поднял на нее глаза и туг же опустил, но ей и этого хватило: сердце ее затрепыхалось, как пойманный воробей, и подкатилось под горло. Она рухнула на колени, цепляясь руками за стол, чтобы совсем не упасть:
— Чем я тебе не угодила... Митя!
— Княгиней командовать еще попробуешь — разлюблю. Поняла?
— Ага!
— Княгине можно только советы давать. Почтительно. Поняла?
— Ага! Да! Поняла! Прости, Митя! Прости!
— Вот и хорошо, — Взгляд его, смягчается, и он наконец заглядывает ей в глаза. — Ну встань, чего ты на коленках ползаешь, еще войдет кто...
Юли вскакивает на ноги и аж будто вся звенит, Мите кажется, что она вот сейчас оторвется от пола и без всякой метлы вылетит в трубу. «Ведьма!» Дмитрий подходит, берет ее за руку и... что-то происходит (память? Колдовство?) он хватает ее за талию, прижимает к себе, крепко, очень крепко, ощущает совсем не забытые острые маленькие груди и впивается в упругие и горячие губы диким поцелуем.
— А-аххх!! — словно раненная вскрикивает Юли и отбрасывает назад руки, как убитая птица опускает крылья. Дмитрий отстраняется, трясет головой, а перед ним огромные, горящие глаза...
— Юли... — Он не знает, что дальше говорить, надо ведь как-то вернуться к началу.
— Слушаю, князь! — громко и официально откликается Юли и отскакивает на два шага, потому что в сенях кто-то затопал и сейчас войдет.
— Запомни этот разговор.
— Запомню! Не забуду, князь!
— И еще. Не только княгине советовать. Но у нее спрашивать. И совета, и более того — приказа. Поняла?
— Конечно! Приказа, — в глазах ее прыгают бесы, губы тянутся в улыбку, но она изо всех сил удерживает их.
— Можно к тебе, князь? — хрипло басит из двери отец Ипат.
— Заходи! — И к Юли, — Если так, то все у нас будет хорошо, если нет...
— Нет-нет! Все будет хорошо! — Юли сияет, — Не сомневайся, князь! Все будет хорошо! Я пойду?!..
— Иди.
Юли вылетает из горницы, зацепив (нарочно!) отца Ипата плечом, обдав его запахом своего бесовского тела и сиянием огромных счастливых глаз.
— О, ведьма! — расплывается во всю физиономию монах, — чего это она?
— Так, поговорили...
— Что, опять за старое?
— Да ну! Наоборот. Заметил — покрикивать стала, командовать. Скоро за Любу, того гляди, примется... Ну, я и решил ее немного того... приструнить.
— А чего ж она такая радостная побежала?
— Наверно, потому, что простил. Сначала-то я пообещал ее к отцу отправить...
— Ну, ты уж!
— Да нет, вру я. Но, в общем, плохо ей стало...
Монах кивает понимающе: «Знаю я, как ты плохо можешь сделать. Особенно бабе, особенно Юли...»
— ...ну а потом... — сам видел.
— Правильно! — гудит отец Ипат. — Правильно, сыне! Баб во где надо держать! — он сжимает свой кулачище. — Иначе сразу на шею — хлоп! — и не скинешь, и не сбежишь.
Дмитрий смеется, любуясь монахом: «Вот кто всегда все делает правильно! Вот кто всегда знает — что именно надо, но никогда не выпячивается, не командует, не спорит, а говорит так, сторонкой, чтобы его только услышали, а там — как знаете. Вот кто никогда не подвел! И Боже ж ты мой, что бы и как сложилось в этой твоей жизни, если бы не он! Правда, в Ордене ослаб отец Ипат... Но это ведь от любви к тебе... А в остальном! Сколько раз уже жизнь спасал... А чему научил!..»
— Ах ты, палочка-выручалочка моя! — Дмитрий ступает вперед и вдруг, крепко обняв, похлопывает монаха по спине и отступает. — Ты чего пришел-то?
Монах хлопает глазами от такой неожиданной сентиментальности, отдувается:
— Дыть я по делу. Посоветоваться пришел.
«Вот! Вот, Юли! Зря я тебя отпустил! Посмотрела бы, как надо! Ведь наверняка пришел с готовым уже решением, а сейчас повернет так, будто я это придумал, да еще и приказа спросит!»
— Об чем?
Монах чешет макушку:
— Мужики наши шибко большой урожай нынче собрали.
— Разве ж плохо?
— А я разве говорю, что нехорошо? Все долги заплатили, и Князеву долю, и хозяйскую, и себе вдоволь, и еще осталось. Хранилища у них полны, зерно девать некуда, они его зимой скотине потравят.
— Это б не надо... Вдруг завтра недород.
— Вот-вот!
— Так что? Может, в счет будущего года забрать? Жалко ведь.
— В счет будущего нельзя.
— Почему?
— Не водилось у нас никогда такого. Подумают — отнимаем. А с другой стороны — вдруг оно пропадет? Прорастет, замокнет, сгорит... А вдруг случится что? Тьфу-тьфу-тьфу!
— А что может случиться?
— Ну, пожар или вражий набег. Мало ли... И мы на следующий год зубы на полку. Доля-то уже будет взята. Тогда уже прямо отнимать придется. Нет, если просто брать будем, они завтра вдвое меньше посеют.
— Как это?
— А так. Начнут канючить, что сил нет, земля бедная, погода плохая... То померзло, то посохло... Знаю я их! Насильно не заставишь. Уговор нарушать нельзя! Сразу руки опустят — скажут: все равно отнимут.
— Так что делать-то?
— Купить.
— Отец Ипат! На что нашим мужикам деньги? Не станут они продавать!
— Правильно! На деньги не станут. Обменять надо.
— На что?
