Но самым близким остался все-таки Магистр, который не утерпел, пригласил однажды главу посольства на приватную беседу и беседовал с ним с глазу на глаз более шести часов, после чего барона Генриха двое суток никто не видел, а Кориата, на четвереньках доползшего до своего пристанища, сутки отпаивали квасом и рассолом и отмачивали в шайке с горячей водой.
Подкатывались с дружбой и чарой и к Дмитрию, но его спасало незнание языка, а подружился по-настоящему он только с французом. Зато уж Кориата помочалили! Потому и радовался он, когда настало время отъезда, вздыхал то и дело глубоко, облегченно и головой встряхивал — ну и работка выдалась!
В одном только не преуспел на сей раз князь новогрудский. Не удалось ему за все время посольства соблазнить ни одной дамы. Рыцари были люди суровые, давшие обеты Господу, и если и имевшие женщин, то где-нибудь далеко на стороне. Но Кориат был не в обиде, даже рад. Потому что если б еще и бабы, то живым ему из Ордена точно было не уйти.
Послы подъезжали к Вильне в веселейшем и прекраснейшем настроении, потому что слава, бежавшая как всегда далеко впереди, готовила им везде великолепную встречу. И хотя почет и уважение были по рангу и по званию, каждый (а особенно каждая!) выспрашивали друг у друга и у стражи, дружинников:
— А где ж княжич этот, что рыцаря сгубил?
Дмитрий это знал и горделиво выпячивался в седле. Ну разве нельзя! Просто погордиться! А имей он отцов характер, да будь постарше, так по дороге бы уж с десяток девок сгубил, а еще больше замужних грешниц каяться заставил — ведь все от случая зависит, а женщине ослабнуть всегда легче и быстрей, чем девке неопытной и боязливой.
Отец как мог намекал ему на это, старался подучить, подсказать. Но Дмитрий оставался равнодушен. Появилось в нем что-то сильное, страшноватое, уже неподвластное Кориату. В повадке, во взгляде чувствовалось какое-то невысокомерное равнодушие к женщинам, их восторгам. Кориата это очень интересовало, беспокоило. Он настойчиво пытался разгадать то новое, что возникло в сыне после поединка, проникнуть в этот его замыкающийся, не пускающий в себя мир. В дороге ему ничего не удалось, когда же прибыли в Вильну, новые заботы обрушились на удачливого посла с совершенно неожиданной стороны и отодвинули моральные копания далеко на задний план.
Дело в том, что Олгерд оценил результаты посольства ошеломляюще сдержанно, если не сказать хуже. Видно было, что он чем-то крайне недоволен, раздражен, угрюм. Даже зол. Принимая посольство, выслушал хмуро, торжественно принял драгоценную грамоту, поднес к губам, передал помощникам, проговорил:
— Благодарю посольство за успешную миссию. Каждый будет вознагражден в соответствии с содеянным им в Ордене. А теперь прошу оставить меня наедине с сиятельным князем Кориатом.
Так не бывало никогда! Послы, ошалело, оскорбленно кланяясь, выпятились из парадной палаты. Байгард и Леонард внимательно посмотрели друг на друга, потом на Дмитрия, который изумленно переводил взгляд с одного на другого: что стряслось?!
Байгард, как всегда невозмутимо, проговорил:
— Мне лично кажется, что князю Олгердасу не очень понравился прекрасный подвиг князя Дмитрия в Ордене...
Между тем в парадной палате Кориат, бледный от злости и обиды, подошел вплотную к брату (тот отвел глаза) и опустился на скамью.
— О-о! — Олгерд равнодушно смотрел в сторону, — ты нарушаешь все каноны и правила, позволяя себе сесть в присутствии повелителя. Или ты думаешь, если никто не видит, можно вести себя нагло? Это недипломатично, и в образ Кориата не вписывается.
— Не нагло! А по-братски. Что случилось, Олгердас? Уж такого дела!.. Такой услуги тебе!.. Литве... Никогда еще я перед этими тупорылыми так не выделывался! Сына любимого чуть не потерял! А ты!..
— Вот-вот... Сынок твой, оказывается, горазд мечом махать. Слыханное ли дело, послу — и драться! Ты куда смотрел?! Почему не пресек?! — в голосе Олгерда было столько злости, что в хитроумной голове Кориата что-то интересное мелькнуло: завидует или сожалеет? Мелькнуло и прошло, но не таков был Кориат, чтобы упустить интересную мысль.
— Как я мог пресечь?! Ты соображаешь, что говоришь?! Или ты будешь учить меня дипломатии?! Или тебе не рассказывали? Я сделал все что мог! Даже Магистр заступался! НЕТ — и все!
— Да уж... Магистр твой... Сволочь...
«Почему сволочь?» — и у Кориата снова щелкнуло: «Сожалеет!»
— Что же мне оставалось? Упасть на колени и прощения просить? Но и тогда бы этот пес только посмеялся! Или бежать? Посольство-то еще не началось, все на въезде произошло! А честь Литвы?! Твоя честь?!
— Но почему он убил его?! — почти крикнул Олгерд.
— Так получилось... — только здесь догадка Кориата приобрела четкие формы и превратилась в уверенность: — Этот барон Ульрих здорово тебе помогал?
Глаза Олгерда потухли, он устало опустился на скамью рядом с братом.
— Не успел... — Олгерд тяжко засопел, — и если бы не этот твой сопляк! — он от души грохнул кулаком по столу. Кориат никогда не видел его таким.
