Теперь это продолжается долго. Люба дышит все громче, потом начинает пристанывать, потом корчится, даже кусает легонько Дмитрия в плечо и раскидывается, ослабев. Он приостанавливается, давая ей отдохнуть, а себе чуть остыть, потом продолжает, до тех пор пока Люба вновь не начинает задыхаться. Потом опять приостанавливается. И уже на третьем витке, когда она становится совсем безразличной, мягкой, и шепчет:
— Оо-ох! Устала... Как же хорошо!.. — он доводит себя до исступления, тиская ее изумительные груди, и, содрогаясь от наслаждения, наваливается на нее мешком и затихает.
— Ой, тяжело. — Люба выскальзывает в сторону. Дмитрий лежит носом в подушку. «Хорошо! Ох, хорошо... А лучше, чем с Юли?.. Лучше! — он вспоминает Юли, начинает перебирать одну за другой их горячечные, лихорадочные, ненасытные ночи. Ох, Юли! Ведьма! Нет, с Юли лучше... С той как в бою: не отдохнуть. Не сравнить! Но разве можно сравнивать? И зачем?! Разве тебе сейчас плохо? Хорошо! Ну и!.. Нет, с Юли все-таки лучше...»
Он поднимает голову. Любаня приподнялась на локте и смотрит на него нежно, грустно.
— Что, маленькая?
— Ничего. Просто думаю... За все мои невзгоды Бог меня наградил. Тобой!
— Что ты, Любаня!.. — раскаяние хватает его за глотку. Стыдно, жарко!
— Не-ет, — она поводит рукой по его волосам, — я уж знаю... Будь кто другой, разве бы он меня так жалел? Так любил? Нет, это Бог, я теперь век Его за тебя благодарить буду!
— Да что ты, Любаня!.. — растерянно повторяет Дмитрий, проклиная себя мысленно последними словами: «Скотина ты, скотина! Эта за тебя молится, а ты все на Юли морду воротишь! Мерзавец! И думать больше не смей!»
— А ты!! — вдруг вскрикивает Любаня, — себя не бережешь! С какими-то там рыцарями дерешься! Ты обо мне подумал?! А убили бы тебя?! Что бы я делать стала?! — она ткнулась лицом ему в плечо и разрыдалась.
Дмитрий почувствовал, что и сам сейчас заплачет: «Перед Богом, стервец, перед Богом ты за этого ребенка в ответе! Смотри!» — и гладит ее как маленькую по головке, и приговаривает:
— Не плачь, Любаня моя, не плачь, я ведь жив, и никогда тебя в обиду не дам, а драться ни с кем больше не буду...
С возвращением Дмитрия из Ордена жизнь в Бобровке, хоть внешне все, вроде, осталось по-старому, заметно изменилась. Новый хозяин появился. И хозяйка.
Дед очень умно, незаметно и даже, на взгляд Дмитрия, с облегчением и удовольствием устранился от хозяйственных забот, переложив их на юные, но крепкие плечи Любани, обустройство и командование людьми передал внуку, а сам занялся чисто военными делами, стал чаще и основательней навещать подвластные села, деревни и хутора, следить за обучением молодых, испытанием (чтобы не ленились, и не заедались) бывалых, снаряжением и формированием сотен, обустройством старых и созданием новых застав и тайных постов на дальних подступах к Бобровке и Луцку, а главное, отработкой взаимодействия с другими полками и князем Любартом на случай новых стычек с поляками.
Дмитрий и Любаня, конечно, молодые были и слабоваты для управления уделом, но Дмитрия подпирал своим могучим животом монах, а над Любаней орлицей вилась столь авторитетная в Бобровке Юли. С такой поддержкой им нечего было бояться. Бобровка зажила быстрее, энергичней. Работать стали больше. Все. И смерды, и охотники, и дворские, и пастухи, а дружина тем более. И хоть ворчали, но вертелись, потому что и добра, и запасов становилось все больше. Заметно больше, и тоже у всех.
А княжий терем, сработанный так быстро и здорово и ставший Бобру в великую копеечку, стал гордостью всех «бобров» — такого не было у самого Любарта.
Дмитрий неохотно расставался с прежним образом жизни. Норовил удрать, с Алешкой или без (потому что Алешка сильно изменился), «на тот бок» или еще куда, подальше, но возвращаясь, замечал, что без него обязательно сделано что-то не так, не по его, и досадовал на себя за отлучку.
Да, Алешка стал не тот. Оглушенный своей великой любовью, охладел к охоте, к лесу, превратился в домоседа, смотрел Юли в рот, старался оставаться к ней поближе, и хотя и раньше был слишком скромен, теперь вовсе затих. После возвращения из Ордена Дмитрий был неприятно поражен произошедшей с ним переменой. «Пора его в поход или еще куда. От Юли оторвать! А то погибнет парень», — думал он.
Юли тоже неприятно удивила: стала командовать все круче, покрикивала. Иногда даже на Любаню. Услышав такое в первый раз, Дмитрий поморщился, но промолчал. Когда же услышал еще и увидел обиженное, несчастное Любино лицо, взбеленился. Сам не понимая, почему так сильно, сразу и на кого! На Юли! И призвал ее к себе.
— Слушаю, князь! — Юли влетела радостная, раскрасневшаяся.
— Юли, как тебе живется?
— Спасибо, — Юли воровато оглядывается, — Митя. Только вот ты редко на меня смотришь... — Она вдруг почувствовала себя неуютно, улыбка сбежала с лица. Потому что Дмитрий смотрел жестко, куда-то в сторону. От ужаса, что вот сейчас этот холодный взор полоснет ее по глазам, она задохнулась, шагнула вперед и тяжело оперлась руками о стол:
— Что, князь?
