Сотники сначала взвыли, потому как все без исключения были люди сугубо военные, хозяйственных дел терпеть не могли, а стало быть, в них и не разбирались. Но когда сначала Вингольд а за ним быстренько и все остальные, нашли себе толковых тиунов — «завхозов», недовольство пропало. Сотники моментально почувствовали, насколько возросла их власть, и стали этим пользоваться, благословляя молодую глупость князя. Много позже они поняли, что Дмитрий, дав им больше прав, сузил круг ответственных и сам нисколько не проиграл. Проиграли, как всегда простые смертные, но кому из бояр это было интересно...
Только этим Дмитрий не ограничился. Самых нужных в хозяйстве, в основном для обеспечения дружины и подготовки походов, ремесленников он вообще освободил от воинской повинности: кузнецов, плотников, оружейников. А искусных мастеров выискивал по всему уделу и переселял без разговоров в Бобровку, к себе под крыло. Эти ремесленники всегда, и в военное время, и в мирное, подчинялись только ему.
Особое внимание пришлось уделить полученным от Любарта шести селам, расположенным по границе с Владимирским и Холмским уделами.
И все же, пока Дмитрий разбирался с хозяйством, гром, хоть и не неожиданно, все-таки грянул. Его позвали на Большой совет. Раньше его на такие советы не приглашали. Теперь, видно, понадобился. Гонец потребовал князя в Вильну, «не мешкая», к 12 октября 1360 года, то есть через неделю.
Дорога оказалась скверной, Дмитрий приехал в Вильну утром 12-го и не успел ни оглядеться, ни приготовиться. Любарт, единственный, кто мог сейчас подсказать линию поведения, не отыскался, а Дмитрия, успевшего только помыться и переодеться с дороги, потащили во дворец, даже не дав перекусить, да что там — даже дух перевести.
«Как на судилище...» — Князь вспомнил свой конфликт с рыцарем в Мальборке, сердце совсем упало, он даже удивился. И разозлился. А разозлившись — успокоился.
Когда ввели к Олгерду, ему все стало ясно, вихрем метнулось в голове множество замет и осталось глупое: «покормим, а потом зарежем».
Это не была аудиенция, не был совет, это был пир, но особый. За столом не было никого, кроме князей Гедиминовичей. Олгерд, отец, Любарт, Евнутий, сыновья Олгерда: Андрей, Константин, Дмитрий, Владимир; сыновья Кейстута: Патрикий, Воидат, молоденький Витовт, братья (брательнички, мать вашу!): Константин, Юрий и Александр; сыновья Любарта: Дмитрий, Михаил и Иван; сын Евнутия Михаил.
Но прежде всего бросился в глаза Кейстут.
«Выкарабкался, значит, все-таки! Козел — седые яйца!» — неожиданно обрадовавшись (вступится, чай, за спасителя-то, ежели что), подумал Дмитрий. Вышел на середину залы перед Олгердом, поклонился:
— Здрав будь, Великий князь! Здрав будь, отец! Здравы будьте, дядья и братья!
— Здравствуй, здравствуй, — за всех ответил Олгерд, — проходи, садись, — указал место, — подкрепимся, повеселимся, порадуемся освобождению брата нашего, Кестутиса, да побеседуем.
Князья загомонили, Дмитрий сел, куда было указано, рядом с Андреем Олгердовичем, замечая на себе внимательные, любопытствующие взгляды молодых Гедиминовичей.
Олгерд поднял чашу:
— За здоровье и благополучное возвращение любимого нами Кейстута! Пусть будет он здоров и счастлив, пусть всегда будет с ним удача!
— Пусть!!! — вскрикнули все и поднялись, потянулись чокнуться с Кейстутом. Встал и Дмитрий, оглядываясь с интересом, стараясь побыстрее всех запомнить.
Олгерд пригубил и сел, остальные выпили до дна. Дмитрий, нисколько не обольщаясь, помня, что скачала «порадуемся», а потом «побеседуем», тоже лишь макнул усы в вино. После тоста напряжение торжественности и напыщенности за столом упало.
Андрей, сосед, с которым Дмитрий раньше вовсе не общался, лишь видел его дважды на официальных приемах, смотрел как старый знакомый, дружелюбно, улыбался в усы. Пододвинул даже поднос с жареным гусем:
— Отведай-ка, вот этого, брат. Язык проглотишь!
— Спасибо.
— А чего не пьешь?
— Со старших пример беру.
— Хыхх! С него пример брать — с тоски помрешь за столом.
— А не брать — так под столом?
— Ха-ха! Верно. Меру надо знать, а?! Как древние учили.
— Древние? — Он внимательно смотрит на Андрея, тот опускает глаза. Дмитрий спохватывается, отворачивается — Андрей ему нравится. Доброй улыбкой, без подковырок, видом, как-то так, просто нравится. Да еще о древних помянул...
— Древние мудрые были люди, не нам чета...
— Да уж... Ты ешь, ешь.
Дмитрий откусывает, и тут только вспоминает, как голоден. Поднялся Кейстут:
— Спасибо вам, братья, за заботы ваши! Тебе, Олгердас, и тебе, Кориатас, особо. Сидеть бы мне на цепи еще черт знает сколько, если б не вы. За вас! За семью нашу дружную! За то, чтобы дети наши и внуки так друг друга держались, как мы. Пока мы вместе, Литва непобедима! Пусть же стоит она вовеки!
— За Литву! — кричат все, пьют. Разговор за столом громче. Только Олгерд сидит молча, ест мало, постреливает глазами то в одного, то в другого, — Дмитрий, настороженный, готовый к головомойке, а может, и к расправе, все это хорошо видит.
