Первым не выдержал (а может, он и не собирался ничего выдерживать) Любарт, грохнулся на скамью, оттянул, оторвав застежку, ворот, схватил кувшин и поспешно вылил в себя, что там оставалось. Сел и Кейстут, смахнул каплю с носа. Олгерд упер кулаки в стол, хищно наклонился вперед:
— Знайте все! Своеволия, разномыслия на войне больше не допущу! За такое, как случилось в этом походе, любой поплатится головой! И этому парню, — он кивнул, не глядя в сторону Дмитрия, — я прощаю первый и единственный раз не потому, что он неопытен или удачно дрался, а потому только, что спас Кестутиса, что родственные узы для меня, и так должно быть у всех Гедиминовичей, превыше всего.
Он помолчал, добавил уже почти спокойно:
— Вот теперь я закончил. Можете говорить. — И сел.
Дмитрий был уверен, что теперь вряд ли кто осмелится, тем более, что во время перепалки Андрей шепнул ему с усмешкой на ухо:
— Не любит папаша проигрывать. А еще больше не любит, когда кто-то лучше него воюет, великим полководцем себя считает.
Но сразу же встал Кориат. И пошел! Смысл его речи стал ясен с первых слов: несомненно, больше всех виноват его сын, но...
...но так как он, Кориат, его отец, то и он виноват не меньше, потому что не воспитал, не смог внушить, не дал проникнуться духом братства и так далее...
...но ошибки бывают у всех, даже у гораздо более опытных... вот и Кестутис даже, да и другие некоторые...
...но на ошибках надо учиться, не надо их повторять, тем более упрекать ими друг друга, ведь это ведет лишь к расшатыванию устоев братства и играет на руку врагам Литвы.
Следовательно: надо учесть ошибки, условиться не нарушать дисциплины, уважать решения старшего на войне, дать слово не нарушать уговор, трудиться по мере сил на общее благо и забыть прежние обиды.
Такова была речь, если изложить ее кратко. Тезисы, так сказать. Кориат же говорил пространно, долго, уснащая монолог витиеватыми оборотами, делая длинные отступления, оказывающиеся в конце концов то красивым тостом, то ловкой лестью одному из сидящих, позволявшие отвлечься, выпить и расслабиться, то зверским анекдотом, заставлявшим хохотать даже самых рассерженных или расстроенных, даже Дмитрия.
За столом пошел благодушный шумок, каждый стал подливать себе и соседу, пить, закусывать, вставлять свои замечания... Напряжение спало. Даже трезвый Олгерд откинулся на спинку кресла и позволил себе несколько раз улыбнуться.
Так что когда Кориат наконец закончил, за столом все уже простили всем всяческие обиды, полюбили друг друга и готовы были от души радоваться счастливому спасению Кейстута.
Дмитрий наелся трезвый, и теперь ему пуще не хотелось пить, он по-прежнему только мочил усы в жбане, к тому же был уверен, что с ним еще не все. Это подтвердил и отец, когда подошел уже сильно навеселе, чокнулся с Андреем, присел рядом, обнял пьяно и вдруг трезво и строго прошептал на ухо: «Когда Олгерд с тобой заговорит, не ершись. Все понимают, что ты молодец, но и ему лицо сохранить надо. Покорись, погнись, извинись... Понял?» «Понял», — шепнул Дмитрий. Он представил себя на месте Олгерда и даже посочувствовал ему.
Разговор быстро разбился на множество дружеских бесед. Все тут были знакомы коротко, один Дмитрий никого, кроме отца и Любарта, толком не знал, да к тому же был трезв, как бревно. Он уже разозлился и долил себе жбан до краев, готовясь оглушиться брагой, когда услышал обращенный к нему негромкий, так что при желании его можно было и не расслышать, вопрос Олгерда:
— Так почему же ты все-таки ушел без приказа?
— Я не ушел.
— Как так?! А куда же ты делся?
— Я отвел полк перестроиться для контрудара.
Они говорили не повышая голоса, и прекрасно друг друга слышали, потому что над столом мгновенно повисла тишина.
— Долго же ты перестраивался...
— По обстановке.
— Но уйти! Ведь бежал! Пешцев бросил.
— Князь! У меня не было приказа держать фронт. Я ведь стоял в тылу у Кейстута. Когда он вперед пошел, фланги ему обеспечил, а уж когда он побежал...
— Я бы не побежал, — горько вздохнул Кейстут, — если б там был.
— Братья! Дети! — поднялся вновь Кориат. — Не будем вновь все ворошить, взбаламучивать. Все кончилось хорошо, все поняли свои ошибки.
— Ничего еще не кончилось, — отрубил Олгерд, — иначе зачем же собираться, — и опять к Дмитрию: — Ну а потом, после удара твоего молодецкого почему ушел?
Дмитрий понял, что пора каяться:
— Виноват, князь! Мне передали — действовать по обстановке, я понаблюдал и решил, что война кончена... А мне деда нужно было хоронить.
— Мир праху доблестного Бобра! — закричал уже пьяный Любарт и вскочил. Все встали, подняли чаши. Разговор переключился на погибшего воеводу, и взаимные упреки больше не прозвучали. Тут Дмитрий и подружился с Андреем, а по-язычески Вингольдом, Олгердовичем. Тот, когда стали славословить Бобра, наклонился к Дмитрию с полной чарой:
— Помяни, Господь, деда твоего! Умелый и сильный был полководец! Видать, успел ты у него многому научиться.
— Может, и успел... Да кому здесь это нужно...
