— А что? Чего это ты медведем ревешь?
— А то! Без меня опять?!
— А зачем ты мне там? Ты мне здесь нужнее.
— Ну вот что, сыне! Как уж ты там ни рассуждай, а я пойду с вами! Тут Яков Юрьич всему голова: и хозяйствовать, и строить лучше всех может. Ты ж его прежде всего обидишь, коли меня оставишь! А потом: мне тоже навыки терять ни к чему. Два года (да уж больше!) без драки — это разве дело?! Жиром заплыл, коростой покрылся! В кои веки что-то подвернулось, а он — на тебе! А князь Владимир как же?! Ведь я при нем должен быть! Ты что, забыл враз все наши придумки, планы?
— Ну ладно, ладно. Крику-то сколько, Боже ты мой, будто прищемили тебе эти самые...
— Нет, ну обидно же!
— Да ладно, успокойся. Пошли, коли тебе так уж приспичило.
— И приспичило! А то ты не понимаешь!
— Я-то понимаю, но честно говоря, мне самому бы с Владимиром хотелось потесней пообщаться. А то ты его от меня вроде бы как отгораживаешь.
— Ничего, пообщаешься, я стушуюсь как-нибудь. Но кости размять должон. Не могу больше!
Из шести сотен бойцов, выставленных для отбора, Бобер безжалостно забраковал почти половину, оставив готовиться к походу только 320 человек, и тем вверг князя Владимира в задумчивость и уныние. Понаблюдав, дав помучиться и видя, что тот не решается и вряд ли решится спросить, он начал разговор сам:
— О чем задумался так сильно, Андреич?
— Не знаю, Михалыч, может, я совсем дурак, но разве с таким войском города берут?
— Как тебе сказать... А что, слишком большое? Но Владимир на шутливый тон не откликнулся:
— Так-то полка не наскребли, но и с того половину забраковал. А там какие ни есть, а все же стены, ворота...
Дмитрий согнал с лица беззаботное выражение и только на миг уставил на мальчика свои тяжелые глаза. Тому стало тошно, показалось, что качнулась земля и сейчас произойдет что-то ужасное.
— Князь, ты понимаешь, что этот поход для тебя самый важный в жизни?
— Важный — да. Но почему самый?
— Хха! А ведь и я когда-то почти так же спрашивал. Да потому что первый! Потому что как он сладится, так все и дальше пойдет, и всю жизнь будет так! Понимаешь?!
Владимир подождал, пока перестанет качаться земля, и упрямо набычился:
— Понимаю. Но что от меня в этом походе зависит?
— Это неважно, Володь, — Бобер постарался сказать это как можно душевней, а сам обрадовался: «Думает! Соображает!», — важно, чтобы это произошло, удачно произошло. Примета у меня, понимаешь, такая...
— Как бы это ни произошло, тебя от этого не убудет, потому ты можешь рисковать и вольничать. Делать будешь все ты, а результат упадет на меня. Так ведь? По твоей же примете.
— Эх, парень... А я-то уж совсем решил, что ты меня понял.
— А чего глупого в моих словах?
— Ты, вижу, все о себе. А мог бы и обо мне подумать.
— Я и думал.
— Не вижу. Ты помнишь ли о том, что я тут пока новичок, чужак? И для меня это тоже ПЕРВЫЙ поход. Здесь!
— А Нижний, татары?
— То не в счет, то в Нижнем было! Посуди, провалю я этот поход, кто позволит мне что-то делать дальше в Москве? Ты бы позволил?!
— Тогда тем более почему ты не хочешь подстраховаться?
— Чем?
— Да войском! Количеством. Ну ладно, мои тебе не понравились, но уж по три-четыре сотни мог ты наскрести и в Можайске, и в Звенигороде.
— В Можайске и Звенигороде нисколько не лучше народишко, а возьми я их, какой бы удар вышел по твоему престижу. Сказали бы обязательно: у князь-Владимира своих бойцов нет, чужими пробавляется.
— Ну своих. Чем тебе эти были плохи? Уж выбирал, выбирал! И не один, а с отцом Ипатом. Три сотни или шесть — шутка?!
— Плоховато ты у меня пока считаешь, давай посчитаем вместе. Идет?
— Считай-не считай...
— Нет, посчитаем. Вот оставил я три сотни вполне боеспособных, могущих принести пользу в бою воинов. Сила моя так и будет исчисляться: триста, вернее — триста двадцать мечей. Вроде мало, но они есть, реально. Те, которых я забраковал, в бою пользы никакой не принесут, в лучшем случае, проболтаются мертвым грузом. Стало быть, реальная моя сила так и осталась в триста двадцать мечей. Так?
— Та-ак... — лицо Владимира выражало смущение, удивление, еще что-то, но прояснилось.
— Но это в лучшем случае! А ведь из них чуть ни каждый не только сам ничего не сделает, но защиты потребует. Живой человек, наш, как бросишь его на погибель?! Как детям его, жене в глаза посмотришь? Значит, если ты более-менее толковый воевода, то об их защите позаботишься. Так? Ведь небывальцев в первом бою толковый воевода всегда прикрывает, охраняет.
— Ну-ну! — Владимир смотрел уже во все глаза.
— Вот и ну. Если к каждому неумехе для защиты по одному толковому приставить, сколько у меня свободных останется? А?! Не слышу!
— Сорок... — растерянно, но восторженно пробормотал Владимир.
— О! А кто-то мне тут недавно про шесть сотен говорил. Вот как, брат, считать надо.
