Люба напичкала его информацией о московской жизни, Ефим нагромоздил гору хозяйственных проблем, требующих незамедлительного решения. Он имел две длительных беседы с глазу на глаз с Великим князем, где затронул вопрос о месте для Микулы Вельяминова, и одну, тоже долгую, часа два, с митрополитом. Встретился с Тимофеем Василичем, познакомился с Микулой, который и на него произвел прекрасное впечатление, поговорил с самим Василь Василичем, очень вежливо, уважительно, всячески подчеркивая, что вполне понимает его значение и положение на Москве. Речь же шла о том, чтобы подбросить в Серпухов к Рождеству снаряжение дня собирающегося на Ржеву отряда.
Перед самым отъездом он еще раз увиделся с Юли, которая так измочалила его перед разлукой, что, прощаясь с ней, подумал (в первый раз!): пожалуй, да, будь она его женой, даже нет, а встречайся почаще, то давно бы замучила и надоела. И впервые понял отца.
Ранним утром, в холодной тьме, когда караван тронулся к Тайницким воротам, а женщины всплакнули и махнули вслед платочками, рванул гривы коней и полы кафтанов лютый с морозом ветер, громко заскрипели под копытами замерзшая грязь и сыпанувшая с вечера белая крупа. Осень кончилась. А на северо-западе вытянула узкий длинный хвост неярко, но отчетливо светящаяся странная звезда, суля глядящим на нее людям неведомые, но совершенно неотвратимые беды.
Все не так уж сумрачно вблизи...
Серпухов встретил гостей холодом, застывшей грязью, густыми белыми дымами костров и печей и великой строительной суетой с визгом пил и звоном топоров.
Кремль вполне обозначился и, хотя и был деревянным, выглядел гораздо более ладным, чем Московский. Все дело было опять же в пропорциях: стены выше, башни пониже, огороженная площадь гораздо меньше. Поэтому и смотрелся он как большой крепкий кулак, к которому подступаться — страшновато.
«Вот! Вот это форпост! Тут мы и встанем, и попробуй нас сшиби!» — это было первое, что подумалось, и само по себе порадовало: «Значит, все правильно! И хорошо!»
И вообще на душе стало как-то покойно, далеко на край сознания отползли сложные московские заботы, потому что здесь его встретили благополучно улыбающиеся, радостные рожи, у которых (по всем признакам) дела шли на лад.
Огромное пузо монаха, «рваные ноздри» Алешки, молодецкая улыбка Гаврюхи, лоснящиеся физиономии чехов, преданно-озабоченный взгляд Константина моментально растопили все льдинки в душе, разогнали все тучи в голове: «Все совсем неплохо, черт возьми, коли здесь растет крепость, опора твоя, и не она — главное, а те, кто ее возводят и укрепляют, семья твоя, люди, прекрасные и любимые люди, связанные с тобой одной веревочкой до самой смерти».
И этот мальчик, главная надежда, ставка в большой игре, смотрел весело-испуганно-вопрошающе: ну как, командир? как мы тут? неплохо?! или плохо? и что дальше?!
Монах полез целоваться:
— Дай обойму тебя, сыне, поздравлю!
— С чем?!
— О-о! Перво-наперво, что цел возвратился! Что этих вот архаровцев корноухих-криворуких всех живыми-невредимыми домой привез. Разве мало сего?
— Каких это криворуких?! Каких криворуких?! — вскинулся Корноух.
— Цыц, не залупайся, балбес, с тобой после! Не видишь — с князем говорю!
— Ну говори, говори, — Бобер смеялся.
— Второе, что насовсем приехал, теперь за дела по-настоящему возьмемся! Ведь дел важных кучу привез, поди? — монах подмигнул незаметно, скосившись на князя Владимира, который, поедая Бобра глазами, жадно выдохнул монаху эхом:
— Привез?!
— Привез, привез.
— Вот видишь! — монах расплылся еще шире, хотя казалось — дальше уж некуда. — Ну и с тем, что татар стукнул, не последнее же, кажись, дело! (Тут все встречающие восторженно взревели.) Правда, пока без нас...
— Да, отче, без вас, без вас! Но не без нас! Ххе! Кхе! — ехидно хихикая, снова влез Корноух.
— Э-эйх, язва! — монах, как выстрелил, выбросил свою лапищу, вцепился Корноуху в воротник, дернул его к себе, так что у того голова мотнулась и шапка слетела, и без всяких видимых усилий оторвал от земли.
— Скажи мне, баранья башка, когда ты научишься не перебивать старших?
Корноух только хрипел и взмахивал руками — лапа монаха придавила ему горло. Монах, хорошенько встряхнув как котенка, опустил его на ноги, дал глотнуть воздуха:
— Обещай исправиться, а то второе ухо оттрясу!
— Нет, прости, отче! Отпусти душу на покаяние! — просипел потрясенный Корноух. — Сдохну, с кем останешься татар бить?!
— Ну, кобель! Совсем зазнался! Без него уж и татар не одолеть! — монах небрежно отшвырнул его на Гаврюху — тот чуть не упал — и величественно повернулся к князю.
Все это породило неописуемый гогот и гвалт. Дмитрий блаженствовал. Обнимая, пожимая протянутые руки, получая и сам расточая ласковые слова, он ощущал сейчас главное, что делает человека счастливым: он нужен! Очень многим. Всем им. С ним им хорошо. Без него будет хуже. И это порождало такие ощущения!
— Рехек! Иржи! А вы-то как тут оказались?! Дела в стукарне не идут?
— Тай почему ж? Идут. И неплохо.
