— Ну вот видишь... — и он понес ее в избушку.
В избушке все завертелось как обычно, а отличалось от обычного лишь тем что Юли, впервые, пожалуй, за все время их любви, не сдерживалась, никого и ничего не опасаясь. В секунды экстаза она заходилась в крике чуть не до визга так что за дверью всхрапывали и перестукивали копытами лошади. Те, видимо, вполне понимали, чем занимаются хозяева, потому что когда в коротком перерыве между ласками Дмитрий выскочил к родничку, то увидел, как его Карий рвется как бешеный с привязи, потому что кобыла Юли явно и нагло его соблазняла. Дмитрий отвязал его и бросился назад в избушку, и с этого момента любовь внутри и снаружи пошла каждая сама по себе, уже не обращая внимания друг на друга.
Продолжалось это часа полтора. В конце концов, Юли перестала кричать, только стонала, да и то тихо, а Дмитрий стал увядать.
Юли вдруг как будто вспомнила о чем-то, отпустила, замерла, отвернулась, вздохнула, а потом неожиданно неуловимо скользнула в сторону, оказалась рядом, а он ткнулся носом в скомканные одеяла.
— Мить, а если я ребеночка смогу, ты как?..
— Ребе... — Дмитрий вскинулся, поперхнулся, — как?! Ты ведь... Давно ведь, и все никак... Или знахаря нашла?!
— Не я. Иван Вельяминов намекнул, что есть у него старушка в лесу. Стра-а-ашненькая...
— Почему он?
— Угодить хочет.
— Так крепко взяла?
— Крепко, Митя, крепко, сама удивляюсь.
— Не мужик, стало быть? Тряпка?
— Нет. Нет и нет! Крутой мужик. Резкий, властный, напористый. Жесткий, жестокий даже. Чей воспитанник! Василь Василич сам наследника готовил. А наследник, по-моему, уже дальше отца метит. Но вот со мной... Странные вы все-таки, мужики...
— Что значит — дальше отца метит?
— В свои дела князя вообще не пускать. Но это Василь Василич уже, считай, осуществил. А вот князя оседлать, заставить его делать по-своему...
— Ну, и этого у отца не отнимешь. Да и каждый, кто возможность имеет, норовит князю на шею сесть.
— Этот, Митя, хочет расширить права тысяцкого.
— Куда ж еще? И так прав у него немеряно.
— Вширь. Ну, как бы... тысяцким не только московским, а всего княжества. Чтобы все тысяцкие подчиненных городов подчинялись не своим князьям, а ему. Так я поняла из его откровений.
— Откровенничает?
— А как же. Иначе на черта бы он мне сдался, хвастун проклятый.
— Хвастун? Значит — глуп?
— Опять нет! Как ты сразу на общее скачешь! Это он передо мной. Грозится: вот стану тысяцким, я то и то, я тебя выше княгини подниму, я так и этак, я им покажу...
— А что — то и то?
— Бояр в кулак. Многие бояре его сейчас в упор не видят. А действительно — кто он пока такой? Сын тысяцкого — что за звание? А ему обидно, и если станет тысяцким, обязательно всем припомнит. Купцов всех подгрести мечтает. Сейчас у Василь Василича только сурожане прикормлены и прижаты, а Иван хочет и ордынцев, и новгородцев.
— А сам Василь Василич что же? Не понимает, не может или не жаден, не хочет?
— Хочет, да не очень может.
— Не понимаю.
— У сурожан положение самое сложное, хоть и самые богатые они. Товар дорогой, а тащить его из Сурожа приходится мимо татар. Кто с Ордой торгует, пайцзу имеет, да и товар попроще, не каждый решится из-за него через пайцзу переступить. У новгородцев путь чистый, татар нет, только от своих лихачей отмахнуться. А сурожанам постоянно и конвой нужен нешуточный, и с большими татарами дружба. Все это в руках тысяцкого. В этом и вся причина великой дружбы и взаимного интереса.
— Так-так. Здорово. А правда, что Иван тебя на сурожской торговле обогатил?
— Не могу сказать. Он говорит, что на сурожской, а там кто его знает... Дает мне денег, драгоценностей — мешками. Говорит — заработала. Может, обдирает кого, а может... Я не вникаю — зачем? Не узнаю, если бы и захотела, а полезешь — смекнет еще неладное... Верно?
— Да-а, брат. В твоих способностях я не сомневался, но чтобы так!... Такого человека и так с ума свести...
— Чего для моего колдуна не сделаешь, — она приподнялась на локте, заглянула в лицо, ткнулась носом в щеку, начала быстро, горячо целовать, а левой рукой скользнула по груди, животу, нащупала его корень, моментально вставший дыбом, крепко сдавила в пальцах. Он легко приподнял ее и положил на себя, а она, ловко шевельнувшись, уже приняла его в себя, все глубже, глубже, по-змеиному выдыхая: хха-а-а... словно намереваясь втянуть его всего. Ему тоже хотелось проникнуть как можно дальше, он сильнее и сильнее прижимал ее к себе, но такого эффекта, как когда он был НА ней, не получалось. И тогда он не долго думая перекатился на бок, а потом оказался сверху. И тут уж схватился не за нее, а за края лавки возле ее бедер и изо всех сил притянул. Кажется, он выдавил из нее весь воздух.
— Хаакк! — Юли задергалась сильно и часто, тихо подвывая: — Ав-вава-вава! — и обмякла, откинув назад голову и широко в стороны ноги, так что они съехали с лавки и стукнули пятками об пол.
— Оо-охх! — она сладко потянулась. — Невозможно же серьезно разговаривать.
— А ты не разговаривай.
