Но пора дальше. Мы идем знакомым маршрутом через туи и орешник, доходим до развилки… справа красуются огромные — метр в диаметре — листья белокопытника (это сектор Дальнего Востока), и вот туда-то нам и надо. Вокруг высокие деревья, сумрак, а впереди — роскошные папоротники. Сразу понятно: тут самое что ни на есть русалочье место.
Наша культура подспудно сохраняет народные представления о русалках: если мы увидим девушку с длинными распущенными волосами (особенно светлыми), мы скажем: «Русалка какая!» Именно распущенные волосы — главный отличительный признак русалки (в фольклоре — еще и неподпоясанная одежда). В народной культуре и то, и другое — признаки нечисти. Сейчас это сложно понять, но для крестьянского сознания распущенные волосы — это верх неприличия. У некоторых традиционных народов даже в XXI веке это осознается настолько сильно, что современная чукотская женщина, переплетая косы, сначала распускает одну, расчесывает и заплетает, а потом другую. Она не только не может показаться другим с распущенными волосами — ей недопустимо, неприлично быть в таком виде даже в одиночестве![13]
Относительно распущенных волос я расскажу три истории, первую — трагическую, вторую — странную, а третью — со счастливым концом.
1988 год, моя первая экспедиция — на Русский Север. Я по младости наивно полагала, что если я никого не вижу, то и меня никто не видит, и прошлась по пустынной деревне с распущенными волосами (а они были до пояса). Что сказать… скандал был на три деревни. Но это было не самое страшное. Деревенские что? День поругались, назавтра забыли, у них буря впечатлений от приезда москвичей; а вот старшие студентки меня так поедом ели до конца экспедиции, что я до сих пор им этого простить не могу.
2004 год (что характерно, нашей эры), я работаю в музее. У нас в отделе есть девушка, носит распущенные волосы ниже лопаток. Идем на какое-то мероприятие. И вдруг начальница пресс-центра говорит ей: «Что это ты распустехой идешь? Приберись!» Бедная девушка не понимает, что не так, она всегда так ходит, на дворе двадцать первый век, и это столица, не деревня же! Еле-еле конфликт удалось замять.
И наконец, счастливая история. 1999 год, я решаю поехать на Селигер. Выбираю деревню на самом дальнем краю озера (туда пароходик летом ходит два раза в неделю — и больше никакого транспорта, кроме личных машин!), там в каждой семье есть лодка, я быстро выучилась грести и стала уходить гулять по озеру на 10–12 часов. Устанешь грести — выходишь на берег, научную книгу читаешь, грибы собираешь… красота! И вот в какой-то момент я слышу мужские голоса. Ну, молодая женщина, одна в лесу, идут охотники… неприятная ситуация. На душе у меня скверно, я стою неподвижно. Волосы у меня по-прежнему до пояса, полураспущены, на мне белая юбка до пят и зеленая кофточка. Охотники подходят, видят меня. Один другому говорит: «Смотри, русалка стоит!» — тот отвечает: «Ага», — и оба топ-топ быстро в чащу. Уникальный случай, когда одинокая девушка напугала двух взрослых мужиков. После историй о русалках, которые зовут парней «на ветвях колыхаться», можно понять, что напугало охотников. Но подлинный триумф у меня был позже. Мой коллега издал статью с современными поверьями о русалках[14], и это были тексты на полтора абзаца примерно такого типа: «На мостках-то, где бабы белье полощут, в сумерки сидит хто-сь, не разберешь, а подойдешь ближе, так оно и бултых в воду. Вот то русалка была», — и я в ответ рассказываю ему эту полноценную сюжетную историю, да к тому же с объяснением, что было на самом деле. Так что, если вы читаете в книге нашего выдающегося этнографа Дмитрия Константиновича Зеленина «Очерки русской мифологии. Умершие неестественной смертью и русалки» о том, что юноша женился на русалке, вы теперь будете понимать, что это не выдумка.
Образ птицы Сирин в русской вышивке.
The Metropolitan Museum of Art
