Причина — в их… киногеничности. У наших предков не было кинотеатров и блокбастеров, но потребность в шикарном зрелище это не отменяет. Вот и приходилось довольствоваться, так сказать, «кино 1D», словесным. Начните представлять: «на море на Окияне» — широкий горизонт, максимально общий план, «на острове, на Буяне» — появляется точка, камера приближается, точка растет, «стоит Латырь-камень» — камера еще более приближается, «под тем камнем ракитов куст» — герой уже вышел на берег, идет по острову, а изображение становится крупнее и крупнее, «под тем кустом бело руно» — еще ближе, еще крупнее, «на том руне — змея-шкурапея» — совсем крупный план, появился персонаж, началось действие. Очень грамотно расписана раскадровка — Сергей Эйзенштейн бы одобрил. Как видим, заговор успешно можно использовать как кинофильм, а то, что крестьянин произносит все это не из любви к искусству, а из страха за близкого человека, превращает такое «кино 1D» в иммерсивное шоу, только гораздо более захватывающее.
Мы оставляем нашу все-еще-не-суховерхую сосну и идем к неправильному дубу, на котором растут неправильные желуди и где я буду рассказывать что-то совсем неправильное. Вообще-то мы проходим мимо довольно крупной таблички «Сектор Северной Америки», но я делаю вид, что не заметила ее, а группа под впечатлением от кинозаговоров действительно не обращает внимания. Она предвкушает встречу с неправильным дубом.
Я поднимаю с земли большой, с ладонь, лист, похожий на кленовый, только очень сильно вытянутый в длину, и говорю, что это — дубовый лист. Мне не верят. Тогда я предлагаю посмотреть под ноги и поискать желуди. Их находят довольно быстро… у них здоровущие шляпки (два, а то и три сантиметра в диаметре) и крошечный собственно желудь — круглый, едва ли больше сантиметра. Неправильные желуди пользуются огромным успехом, их разбирают на сувениры. Я предлагаю посмотреть вверх, на крону этого странного дуба — и все соглашаются, что рисунок кроны действительно дубовый, хотя листья совсем непривычные. Теперь группа замечает и табличку: «Дуб красный (зимний)», а я честно сознаюсь, что мы в секторе Северной Америки.
Итак, убедившись, что неправильные дубы существуют на самом деле, группа готова ко встрече с чем-то еще более неправильным.
Что ж, «На море-Океане лежит Латырь-камень, на Латырь-камне стоит соборна церква, в той церкве соборной стоит престол, а за престолом стоят…» Латырь-камень такого размера, что на нем может поместиться церковь, нас уже не удивляет, церковь в заговоре — тоже, но кто бы мог находиться в церкви, да еще и во множестве? Ответ превосходит самые смелые фантазии: «…за престолом стоят триста коней железных и триста мужей железных». Вот откуда взялись тридцать три богатыря у Пушкина. Причем форма того заговора, который знал поэт, вероятно, содержала число «тридцать», недаром же он его использует дважды: «тридцать витязей прекрасных» в «Лукоморье» и «тридцать три богатыря» в «Сказке о царе Салтане». И вероятно, в известном ему заговоре не было коней, ни железных, ни каких-то иных: у Пушкина богатыри выходят из моря, а образ волн устойчиво ассоциируется с конями (начиная с греческого Посейдона на колеснице).
То, что остров князя Гвидона взят из заговоров, пушкинистам известно давно. Но теперь, читая детям сказку и дойдя до строк:
мы будем загадочно улыбаться при упоминании этих церквей: нам известно, что там внутри.
