Черная магия в русском фольклоре — это прежде всего магия любовная. Причем неважно, должна ли она вызывать любовное чувство или подавлять его. Важно, что она нацелена подчинять чужую волю, и эти действия расцениваются как сознательное обращение ко злу. Как мы увидим, в таких заговорах может фигурировать непосредственно дьявол и другие ужасные существа. Еще любопытная деталь: заметно, что «черные» заговоры произошли от лечебных, просто в них благие символы последовательно заменены на вредоносные, а иногда просто в лечебный текст добавляется частица «не». Вот как здесь: «Стану я, раб
Заговоры на уничтожение любви назывались отсушками, поскольку любовь в народных представлениях — это огонь. «На море на Окияне, на острове на Буяне стоит столб; на том столбе стоит дубовая гробница; в ней лежит красная девица, тоска-чаровница; кровь у нее не разгорается, ноженьки не подымаются, глаза не раскрываются, уста не растворяются, сердце не сокрушается. Так бы и у имярек сердце бы не сокрушалося, кровь бы не разгоралася, сама бы не убивалася, в тоску не вдавалася. Аминь». Уже знакомый нам образ дубовой гробницы и ее обитательницы.
Если же заговором пытаются вызвать любовь, то выглядит не лучше. Вот какова народная инструкция: «Сорвать древесный плод и над ним говорить: “На море на океане, на острове на Буяне растет дуб на двенадцати пнях, на дубу двенадцать сучков, а на сучках двенадцать бесов. Пойду до царя их Вельзевула, дал бы мне двенадцать дочерей, чтобы разжечь кровь рабе человеческой имярек, и она бы ела, пила, гуляла, да меня имярек не забывала”. Потом этот наговоренный плод надобно отдать ей, чтобы съела, потому что как съест, то никого уже больше не полюбит и выйдет замуж за него».
Между прочим, мы выяснили, кто же сидит «на дубе том». Да, в оригинале это не русалка, это гораздо хуже. Но, пожалуй, для крестьянина был и кое-кто пострашнее бесов в этом заговоре, ведь в нем упомянуты двенадцать дочерей Вельзевула. Это сестры-лихорадки, воплощение болезней. Нас ждет чрезвычайно колоритный заговор от них, при этом начало заговора вызывает немалое удивление: «Встану я, раб Божий имярек, благословясь, пойду, перекрестясь, из дверей в двери, из ворот в вороты, путем-дорогой к синему Окиану-морю. У этого Окиана-моря стоит древо карколист; на этом древе карколисте висят: Козьма и Демьян, Лука и Павел, великие помощники». Очень странно обнаружить, что святые — висят… Скорее всего, причина в том, что крестьянин представлял себе их как иконы, а икона, конечно, может только висеть на дубе («карколист» — это искаженное «кряковист», то есть «древо карколист» — это кряжистый дуб).
Но нас интересуют сестры-лихорадки. Смотрим заговор дальше: «Прибегаю к вам, великие помощники Козьма и Демьян, Лука и Павел, сказать мне: для чего-де выходят из моря-Окиана женщины простоволосые, для чего они по миру ходят, спать-есть не дают, кровь сосут, тянут жилы, как червь, точат черную печень, пилами пилят желтые кости и суставы? Здесь вам не житье, жилище, не прохладище; ступайте вы в болота, в глубокие озера, за быстрые реки и тёмны боры: там для вас кровати поставлены тесовые, перины пуховые, подушки вересные; там яства сахарные, напитки медовые; там будет вам житье, жилище, прохладище — по сей час, по сей день; слово мое, крепко, крепко, крепко».
Вот кто в русском фольклоре выходит из моря, вот каких страшных персонажей заменил Пушкин на могучих и добрых богатырей. Этот образ лихорадок пришел на Русь из Византии. Их всегда изображали простоволосыми, то есть с распущенными волосами, — о том, насколько это неприлично в народной культуре, мы уже выясняли в связи с русалками.
