Впрочем, это неправда. Натану хотелось так думать, но он лгал сам себе. В этом была
Потому что когда голова Эллен лежала на его плече, он мог думать лишь о ее застывшем лице и губах, шептавших: «Неужели ты меня не узнал?.. »
«Кто ты, кого я должен был в тебе узнать? » — без конца думал он, и эти мысли сводили его с ума, так что он действовал не задумываясь, когда они въехали в деревню и эльф обратился к первому встречному человеку с просьбой о помощи. Им дали помощь: отвели к дому сельского старосты, тот лично распорядился, чтобы их обеспечили всем необходимым, а Эллен выделили дальнюю комнату, где закрыли все ставни и заложили все щели.
Натан сам отнес ее туда, положил на постель, потом в полном мраке тронул ее лоб. Лоб был влажный от холодного пота, а глаза — Натан знал, хотя и не видел их в темноте, — все так же смотрели вверх. Кровь из них уже не текла, она запеклась вокруг глазниц бурой коркой и царапала Натану пальцы. Не думая, что делает, он наклонился и вслепую нашарил губами ее рот. И отстранился почти сразу, передернувшись от ощущения, будто целует труп.
— Отдыхай, — шепнул он, снова проводя рукой по ее лбу. — Отдыхай...
Кто-то что-то сказал от двери — на тальвардском, мягким, вкрадчивым голосом. Натан обернулся, рассеянно переспросил на калардинском: «Что? » — хотя все понял бы, просто толком не расслышал. Фигура в дверном проеме поклонилась, повторила:
— Господин, наверное, тоже желает отдохнуть.
Он помотал головой, отгоняя навалившуюся на плечи усталость, поднялся, вышел. Фигура на пороге оказалась слугой, маленьким скукоженным человечком с изогнутой шеей: из-за этого недуга он все время смотрел снизу, как бы исподлобья, и Натана снова что-то кольнуло — второй раз после того, как он почуял доносившийся отсюда запах.
Все разговоры с местными вел эльф: он говорил на тальвардском так же свободно, как на калардинском, к тому же у него был язык хорошо подвешен. Денежная компенсация за неудобства, разумеется, воспоследовала, и староста не стал от нее отказываться, чем эльфа, кажется, возмутил. Он сразу надел свою обычную маску сукиного сына и высказал старосте все, что думает по поводу его бескорыстного стремления помочь путникам, попавшим в беду. Староста — невысокий плотный человек с красным лицом и шрамами от ожогов на руках — слушал, кивая, и сдержанно улыбался. Держался он с большим достоинством и чем-то напоминал Натану убийцу, прикидывавшегося работорговцем в порту Врельере. У старосты была дочь, гибкая рыжая кошка с дикими глазами, и она Натану напомнила наемницу, неумело прикидывавшуюся рабыней. Это его встревожило и было еще одним сигналом, но тогда Натан не расценил это как сигнал — он думал одновременно об Эллен, о слуге с искривленной шеей, о лорде Глоринделе, который уж слишком нагло вел себя со старостой и уж слишком плотоядно посматривал на его дочь...
Только о Рослин он не думал. О единственном, о чем думать и правда стоило.
«Если он еще полезет под юбку этой дикарке, будут неприятности», — расстроенно размышлял Натан вечером этого длинного дня. Он сидел на скамье у входа в сельский трактир, сжимая в руке кружку с вином, и смотрел на звездное небо. Звезды тут были не такие, как в Калардине, — как будто дальше и холоднее. Где-то среди них, наверное, пряталась мифическая звезда, за которой шли тальварды. «Теперь их не нагоним», — подумал Натан, все так же глядя в небо, и эта мысль вызвала у него облегчение. Впрочем, нагонят — он это знал, потому что знала Рослин, а она именно так и сказала, когда он проводил ее ко сну. Она тоже устала, и ее глаза в ободках глубоких теней казались такими же большими, как слепые глаза Эллен, глядевшие во тьму.
— Я тоже должна поспать, мы обе, — сказала она Натану. — А завтра все будет снова хорошо, и мы пойдем дальше.
И обняла его, а он обнял ее. И пошел из дома прочь, во двор, встретив по дороге Глоринделя, приперевшего дочь старосты к стене и что-то ворковавшего ей на тальвардском — слишком тихо и быстро, чтобы Натан, с его скудными знаниями, мог разобрать.
Но даже его знаний хватило, чтобы понять то, что он услышал, когда устало потягивал вино во дворе трактира. Понять — но все равно ничего не сделать. И за это ему не было прощения.
Сперва он даже не вслушивался, хоть неоднократно повторившееся слово «девочка» могло бы привлечь его внимание. Но он слишком беспокоился за Эллен и сердился на Глоринделя, поэтому встрепенулся, только когда до его слуха донеслось «маленькая ведьма». Натан выпрямился, огляделся, пытаясь определить, откуда доносится разговор двух приглушенных мужских голосов.
