Я не берусь судить о качествах Шестака как офицера-политработника, но о его человеческих качествах позволяет судить один лишь факт. В 1970 году Ирина Матусевич заканчивала 10-й класс и, посчитав себя достаточно взрослой, чтобы знать все правду о той трагической для «Новороссийска» ночи, лишившей ее отца, решилась навестить капитана 1-го ранга Григория Михайловича Шестака… Так этот, с позволения сказать, «врачеватель человеческих душ» прямо с порога заявил шестнадцатилетней девушке, почти ребенку, что он не намерен делиться с ней информацией, составляющей государственную тайну… Должно быть, самым «тайным» в той информации было то, что, с оглядкой на командование флота, Шестак не выполнил своей первейшей комиссарской обязанности — не предпринял решительных мер для спасения экипажа линкора.
Так и не освободившись от интуитивного недоверия к информации, приведенной Степаном Бабенко в своих воспоминаниях, мы попытались их «разбавить», или, быть может, наоборот, — «насытить» воспоминаниями еще одного участника событий, — командира аварийной партии с крейсера «Молотов» — Виталия Говорова. В отличие от Бабенко, Говоров не был обременен теми сдерживающими факторами, что не позволили Степану Григорьевичу быть до конца откровенным перед собой, перед бывшими начальниками, и главное — перед памятью погибших сослуживцев. Мы же оставляем за собой право верить тому, кому интуитивно больше доверяем.
В нашем распоряжении имеются воспоминания бывшего начальника разведки штаба эскадры А. Вышлецова, напечатанные 15 марта 1996 года во «Флаге Родины».
Воспоминания Вышлецова представляют особый интерес потому, что описывают события, последовавшие сразу же за катастрофой линкора, и позволяют представить обстановку рядом с перевернувшимся линкором и в районах сбора членов экипажа на берегу.
Ранее имевшаяся информация позволяла нам утверждать, что более месяца линкор находился в заводе, где кроме всего прочего производился монтаж дифферентовочной системы. Монтаж этого, столь важного для обеспечения живучести корабля, оборудования не был завершен из-за приказа Главного штаба ВМФ — срочно ввести корабль в строй для последующего выполнения задач в море в качестве флагманского корабля эскадры. Затем, когда эти задачи были выполнены, командование эскадры сочло возможным отправить в отпуск командира корабля… В очередной отпуск был отправлен командир БЧ-5, перенесший операцию осложненного аппендицита, и командиры БЧ-2 и БЧ-4, не отгулявшие отпуска за 1955 год. Линкору же предстояло, действуя по отдельному плану, выполнять плановые задачи боевой подготовки. Что мы и наблюдали на выходе «Новороссийска» в море 28 октября. Так, из воспоминаний командира дивизиона универсального калибра Якова Либермана нам известно, что, успешно выполнив с утра стрельбу № 13, весь оставшийся световой день линкор отрабатывал маневренные элементы на мерной линии. Несколько неожиданно в воспоминаниях бывшего начальника разведки эскадры Вышлецова прошла информация о том, что 29 октября планировался переход линкора в Новороссийск для «замены боезапасов главного калибра». Казалось бы, при чем здесь Новороссийск, когда сменный боезапас для артиллерии главного калибра линкора находился на площадках хранения в арсенале Сухарной балки. И вдруг — эта информация… Несколько напрягая память, вспоминаем, что бывший командир дивизиона главного калибра Марченко упоминал о том, что 24 и 25 октября на линкоре производилась перегрузочные работы с боезапасом главного калибра. Спрашивается: почему бы не выгрузить оставшийся в погребах боезапас в том же Севастопольском арсенале?
Последняя информация о планировавшемся переходе в район Новороссийска для выгрузки части боезапаса в Геленджикском арсенале давала повод различным домыслам — вплоть до загрузки на линкор специальных боезапасов для артиллерии главного калибра.
