Похоже, что характер у профессора Николая Муру соответствовал его цыганской, или ассирийской, а быть может — гагаузской внешности? Тупо не воспринимая воспоминания покойного адмирала Левченко, может быть, внял бы он искренним воспоминаниям простого старшины, по своему социальному уровню не склонного к «конъюнктурщине».
Профессор Николай Муру умер в 2004 году, Борис Каржавин тоже ушел в мир иной. А невыясненные проблемы, незавершенные споры, взаимные упреки оставили нам — в наследство. Теперь приходится вроде как выяснять отношения с покойниками? Все мы грешны перед Господом, но и в то же время в долгу перед теми, кто ушел из жизни, до конца выполнив свой воинский долг, задыхаясь в отсеках заливаемого водой «Джулио Чезаре», так и не привыкшего носить советский флаг. Не пристало кораблям, как и людям, менять свои имена.
Николай Муру пишет:
Коль уж так сложилось, то вполне логично построить нашу работу по дискредитации версии подрыва линкора на донной мине, отталкиваясь от положений, приведенных Николаем Муру в публикации.
Исследуя материалы работы Правительственной комиссии, знакомясь со свидетельскими показаниями очевидцев катастрофы и с заключениями отдельных членов экспертных комиссий, невольно приходишь к выводу, что ряд свидетельских показаний были сделаны под давлением или под влиянием слишком откровенных «наводящих» вопросов того же адмирала С.Г. Горшкова, а заключения экспертов делались после «авторитетных» рекомендаций вышестоящих власть имущих инстанций… Несмотря на «авторитетное» молчание генерала МГБ А. Шилина, присутствовавшего при заслушивании на комиссии наиболее важных свидетелей, активный прессинг представителей этого «компетентного» органа слишком очевидно ощущался в форме и содержании многих свидетельских показаний… К сожалению, немногие из свидетелей катастрофы оставили свои воспоминания, но даже те, что имеются в нашем распоряжении, заставляют весьма пристрастно воспринимать содержание некоторых официальных протоколов допросов и «бесед». Неоднократно менял свои показания старший штурман линкора капитан 3-го ранга Никитенко, стоявший в день катастрофы дежурным по кораблю, резко менял свои «заключения» начальник Минно-торпедного управления флота капитан 1-го ранга Марковский.
