Загадка Пушкина полностью

«Ни один поэт на Руси не пользовался такою народностию, такою славою при жизни, и ни один не был так жестоко оскорбляем»²⁴⁸, — свидетельствует В. Г. Белинский в статье «Литературные мечтания» (1834). Далее по контексту выясняется, что критик имел в виду только лишь булгаринский отзыв в «Северной пчеле» о седьмой главе «Евгения Онегина». Мало того, в запальчивости молодой Белинский перещеголял Фаддея Венедиктовича, устроив Пушкину похороны при жизни: «Теперь мы не узнаем Пушкина: он умер или, может быть, только обмер на время. Может быть, его уже нет, а может быть, он и воскреснет»²⁴⁹. Сказанное он, по-видимому, счел недостаточно жестоким оскорблением, поэтому присовокупил: «По крайней мере, судя по его сказкам, по его поэме „Анджело“ и по другим произведениям, обретающимся в „Новоселье“ и „Библиотеке для чтения“, мы должны оплакивать горькую, невозвратную потерю»²⁵⁰.

Журнальная критика разобидела Пушкина до того горько, что весной 1834 года он писал М. П. Погодину: «Вообще пишу много про себя, а печатаю по неволе и единственно для денег; охота являться перед публикою, которая Вас не понимает, чтоб четыре дурака ругали Вас потом шесть месяцев в своих журналах только что не поматерну» (XV, 124).

Надо сказать, похоронные «Литературные мечтания» Белинского тогда еще не были опубликованы, а фамилии четверых дураков угадываются сразу — это Булгарин, братья Полевые и Надеждин. С образчиками их ругани читатель уже знаком: Пушкина в один голос называли гением и лучшим поэтом России. Что же в их статьях так расстроило поэта?

Помянутое им «непонимание публики» в пушкинистике объясняется, как уже говорилось, стандартной формулой: «гений опередил свое время». Например, Б. В. Томашевский полагал: «Для многих современников Пушкин навсегда остался романтическим поэтом. Дальнейший его творческий путь представлялся уже неясным и непонятным». Образцово точный и скрупулезный в своих утверждениях исследователь на сей раз почему-то не называет имен и не приводит цитат. Попробуем восполнить его упущение.

«Образованная публика, знакомая с чужеземными произведениями, требовала нового рода в Поэзии и в Литературе вообще; остальная часть Русских читателей предчувствовала, что должно быть что-нибудь новое. Все ждали. Явился Пушкин. Едва перешагнув за рубеж детского возраста, он исполинскими шагами опередил всех своих предшественников и занял первое место непосредственно после Державина и Крылова, двух Поэтов, с которыми Пушкин не входил в состязание. Публика, оставив прежних своих идолов, бросилась к Пушкину, который заговорил с нею новым языком и представил ей Поэзию в новых формах, возбудил новые ощущения и новые мысли»²⁵¹.

Оказывается, вот что писал в 1833 году Ф. В. Булгарин, один из четверых непонятливых дураков, обложивших поэта похабной бранью. Мало того, критик признавал: «Этого переворота, этого впечатления нельзя было произвесть, не имея истинного гения; а потому дарование Пушкина столь же велико, как и заслуга»²⁵².

Впрочем, далее в статье говорится: «…и гении производят дурные вещи, когда идут не своим природным путем и берутся не за свое»²⁵³.

Применительно к Пушкину такое высказывалось и раньше, например, Н. И. Надеждин еще в 1830 г. утверждал: «Но стихотворческий талант Пушкина есть сокровище неподдельное, с которого цена никогда спасть не может! Не усиливайся только он придавать ему фальшивого блеска — насильственной примесью веществ чуждых!.. Ввались опять в свою колею — иди своей дорогою: и я уверен, что Пушкин заиграет опять блестящей звездою на горизонте нашей словесности…»²⁵⁴.

Годом раньше П. Я. Чаадаев прислал Пушкину письмо, где с нескрываемой горечью сказано: «Нет в мире духовном зрелища более прискорбного, чем гений, не понявший своего века и своего призвания. Когда видишь, что человек, который должен господствовать над умами, склоняется перед мнением толпы, чувствуешь, что сам останавливаешься в пути. Спрашиваешь себя: почему человек, который должен указывать мне путь, мешает мне идти вперед? Право, это случается со мной всякий раз, когда я думаю о вас, а думаю я о вас так часто, что устал от этого. Дайте же мне возможность идти вперед, прошу вас. Если у вас не хватает терпения следить за всем, что творится на свете, углубитесь в самого себя и в своем внутреннем мире найдите свет, который безусловно кроется во всех душах, подобных вашей. Я убежден, что вы можете принести бесконечную пользу несчастной, сбившейся с пути России. Не измените своему предназначению, друг мой» (XIV, 44, 394 — франц.).

Вряд ли можно гадать, чем именно вызваны укоризненные призывы Чаадаева весной 1829 года, вскоре после публикации поэмы «Граф Нулин» и стихотворения «Чернь».