Загадка Пушкина полностью

Впридачу к безнадежно путаным славословиям Гоголь разъясняет особенности пушкинской лирики так: «Некоторые из этих мелких сочинений так резко ослепительны, что их способен понимать всякой, но зато большая часть из них и притом самых лучших кажется обыкновенною для многочисленной толпы. Чтобы быть доступну понимать их, нужно иметь слишком тонкое обоняние. Нужен вкус выше того, который может понимать только одни слишком резкие и крупные черты. Для этого нужно быть в некотором отношении сибаритом, который уже давно пресытился грубыми и тяжелыми яствами, который ест птичку не более наперстка и услаждается таким блюдом, которого вкус кажется совсем неопределенным, странным, без всякой приятности привыкшему глотать изделия крепостного повара»²⁸⁶.

Увы, гениальный сатирик оказался близоруким и поразительно бездарным литературным критиком. Пеняя другим на отсутствие вкуса, он сам скатывается в полнейшую безвкусицу. Сравните пародийно неуклюжие «гастрономические» дифирамбы Гоголя хотя бы с приведенными мной описаниями «хрустального» и «скрипичного» пушкинского стиха у Н. И. Надеждина (1832) и Н. А. Полевого (1833). А ведь эти статьи написаны почти одновременно!

И вот такую подхалимскую белиберду, как ни поразительно, видные ученые безоговорочно принимают всерьез, более того, они слепо пересказывают ее в своих научных работах.

Спасительное для репутации Пушкина обвинение его читателей в кондовости до того укоренилось, что пушкинисты машинально разбрасываются им направо и налево. «Осознать масштаб поэта мешали и эстетизм и идеологизм послеклассической европейской культуры, куда с запозданием стало проникать слово Пушкина, чуждое украшений и однозначной нацеленности»²⁸⁷, — пишут ныне Р. А. Гальцева и И. Б. Роднянская, свысока сожалея, что тупые поголовно европейцы по сей день еще не доросли до понимания истинной художественности.

Как видим, всеобъемлющий гений поэта ухитрялся и опережать время, и безнадежно запаздывать. В любом случае причиной недооценки оказывается «непостижимая», запредельная утонченность его творений.

Между тем при чтении прижизненных отзывов о Пушкине заметен рефрен, который лежит отнюдь не в области эстетических претензий. В приведенных мной ранее цитатах заметно, что критики упорно попрекали поэта не только подражательностью, но и отсутствием мысли.

Еще в 1829 г. Ф. В. Булгарин рассуждал: «Язык Пушкина сладко звучен и силен; фактура стихов легкая, приятная; но Пушкин только воспользовался красотами нашего языка, а не создал своего собственного; стихосложению дал он легкость и звучность Россиниевской школы, а не сотворил новых форм. Байрон везде глубокомыслен, даже в предметах легких; он каждый предмет, даже низкий, возвышает силою своего гения. Напротив того Пушкин везде и во всем слишком легок, и даже в предметах величайшей важности; он только прикасается к предмету, а не углубляется в него»²⁸⁸.

Точно так же В. Т. Плаксин в 1831 г. хвалил непревзойденное «сладкозвучие стихов» Пушкина, отмечая: «Но с другой стороны, большая часть его Поэм отличается бедностию содержания, недостатком единства идеи, целости, поэтической истины»²⁸⁹. К своему наблюдению критик присовокупил: «Эти недостатки, не всегда заметные в нем по причине прелести форм, вошли в моду у второстепенных и мелочных Поэтов, и многие значительные таланты сделались от сего подражания смешными»²⁹⁰ (курсив добавлен).

Оказывается, загадка Пушкина разгадана давным-давно, и она состоит в том, что в его стихах чарующая виртуозность формы с лихвой искупает убожество содержания.

Это неизменное свойство пушкинских творений стало гораздо заметнее, когда он выступил в качестве прозаика. Автор «Северной Пчелы» за 1834 г. в рецензии, подписанной инициалами Р. М., отмечал: «Ни в одной из Повестей Белкина нет идеи. Читаешь, — мило, гладко, плавно; прочтешь, — все забыто, в памяти нет ничего, кроме приключений. Повести Белкина читаются легко, ибо они не заставляют думать»²⁹¹.

Сравните этот отзыв с приводившимися ранее словами рецензента «Московского телеграфа» (1833) о том, что при создании «Евгения Онегина» поэт «не имел никакой мысли», а соответственно, никак не мог вложить в произведение смысла, который «остается в душе» читателя.

Таким образом, констатирует ныне Г. Е. Потапова, в критике 1830-х гг. преобладало восприятие Пушкина как «„литературного аристократа“, ушедшего от живой литературной и социальной действительности в красивую, но бесцельную игру формами и размерами»²⁹². Что ж, такая оценка в точности соответствует избранной поэтом творческой концепции. При непредвзятом обращении к фактам надлежит признать, что критики того времени поняли эволюцию Пушкина совершенно правильно.