А именно, признать, что литературоведы, пытаясь возвеличить Пушкина до неимоверных пределов, не гнушались никакими подлогами, в том числе занимались приписыванием поэту ложных заслуг и фальсификацией мнения современников. Но, как заметил родившийся чуть позже нашего поэта Авраам Линкольн, невозможно морочить голову всем до бесконечности. Справедливость этих слов подтверждается на протяжении полутора столетий, вплоть до наших дней, когда прижизненные отзывы о Пушкине практически целиком совпадают с оценками зарубежных пушкинистов.
Оказывается, критики судили о Пушкине верно, и оспорить их мнение нет возможности. Но признать их правоту нельзя без честного обсуждения творческой эволюции «певца свободы», который предпочел небезопасной стезе «пророка» путь сладкогласного жреца «чистой поэзии».
Чтобы спасти реноме классика, приходится самым беззастенчивым образом лгать о его современниках. Этим и занимались, как ни печально, даже самые талантливые и вдумчивые исследователи. Например, болгарский пушкинист П. Бицилли, который писал: «Для современников Пушкина его „закат“ означал собой то, что поэзия его все более утрачивала те элементы, какие ими считались „поэтическими“ par excellence: яркость, красочность, патетичность, обилие сравнений, „возвышенный“ тон речи и тому под. Его лучшие вещи казались им серыми, тусклыми, холодными, одним словом, „прозаическими“»279.
Бросается в глаза, что в процитированной объемистой статье нет ни единой цитаты из прижизненной критики Пушкина, не упомянут ни один его рецензент. Лишь поэтому кажется правдоподобным утверждение, будто творчество гения достигло запредельных, прямо-таки ультразвуковых высот совершенства, недоступных для тугоухих современников.
Действительно, к концу двадцатых годов иные тогдашние критики утверждали, что Пушкин после шумного дебюта «спал с голосу»280. Но такие эпизодические нападки энергично оспаривались. Например, тот же Ф. В. Булгарин, как помнит читатель, порицал «недоброжелателей» поэта и превозносил его публикацию в «Северных цветах» на 1832 год как свидетельство «дарования юного, сильного разумом и душою»281.
Понятное дело, маленькая колкость анонима в затрапезной «Галатее» не шла ни в какое сравнение с обстоятельной похвалой знаменитого Булгарина в «Сыне Отечества». Такова реальная картина, которой профессор П. Бицилли почему-то не увидел.
Не хочется подозревать, что маститый ученый высосал свое утверждение из пальца, поэтому следует найти не упомянутый им источник. Фактически вердикт П. Бицилли восходит к концовке общеизвестной статьи Н. В. Гоголя «Несколько слов о Пушкине», опубликованной в сборнике «Арабески» (1834).
«Эти мелкие сочинения можно назвать пробным камнем, на котором можно испытывать вкус и эстетическое чувство разбирающего их критика. Непостижимое дело! казалось, как бы им не быть доступными всем! — восклицал начинающий эссеист. — Они так просто возвышенны, так ярки, так пламенны, так сладострастны и вместе так детски чисты. Как бы не понимать их! Но увы! это неотразимая истина: что чем более поэт становится поэтом, чем более изображает он чувства, знакомые одним поэтам, тем заметней уменьшается круг обступившей его толпы, и наконец так становится тесен, что он может перечесть по пальцам всех своих истинных ценителей»282.
Когда классик пишет о классике, проще всего принять его слова за истину в последней инстанции. Можно не замечать, что статья молодого Гоголя кошмарно подобострастна, и автор путается на каждом шагу.
Он сокрушенно утверждает, что популярность поэзии завоевывает лишь «всякое грубое, пестрое убранство, на которое обыкновенно заглядывается толпа», незадолго перед этим отметив, что читатели раннего Пушкина были «поражены смелостью его кисти и волшебством картин»283. Между тем главные достоинства, «которые составляют принадлежность Пушкина, отличающую его от других поэтов», по мнению критика, «заключаются в чрезвычайной быстроте описания и в необыкновенном искусстве немногими чертами означить весь предмет»284, иными словами, как раз в отсутствии чрезмерного внешнего блеска.
Таким образом, то ли эстетически несостоятельная «толпа» все же сумела оценить истинный талант, то ли пушкинские юношеские поэмы отличались грубостью и пестротой.
Согласно Гоголю, все читатели «требовали наперерыв» от Пушкина «теми же красками, которыми рисуются горы Кавказа и его вольные обитатели, изобразить более спокойный и гораздо менее исполненный страстей быт русской»285. Ничего подобного не было и в помине, наоборот, первые главы «Евгения Онегина» снискали ошеломительный успех.
