Должен оговориться, что в мои намерения вовсе не входит опорочить Пушкина или, что еще смешнее, предъявить ему моральный счет. Среди особенностей его натуры меня не интересуют малозначительные — например, гастрономические пристрастия вроде любви к печеному картофелю. В своих статьях о Пушкине я счел необходимым прибегнуть к непредвзятому и детальному рассмотрению лишь тех существенных личных качеств, которые непосредственно проливают свет на пушкинское наследие, объясняют духовное и творческое развитие поэта.
Как выяснилось, именно эти качества подверглись наибольшей мифологизации. И дело тут не только в убожестве и лживости пропаганды, которая сияет реликтовым излучением на развалинах Советского Союза. Беда в том, что насаждается и господствует совершенно искаженное восприятие Пушкина, хотя его творчество провозглашено величайшим и ценнейшим достоянием русского народа.
По ходу отслоения сусальных легенд начинает вырисовываться пугающе непривычный Пушкин — совсем не тот восхитительный небожитель, безукоризненно гармоничный мастер и доблестный герой, которого нас еще с детства приучили обожать. Впрочем, нельзя исключить и того, что при попытке расчистить нагромождения лжи я невольно допускаю перехлесты, впадая из крайности в крайность. Вовсе не считая свое мнение истиной в последней инстанции, я надеюсь, что читатель великодушно дарует мне право на ошибку, которым широко и вольно пользовались многие исследователи Пушкина вплоть до наших дней.
Преодоление прочно усвоенных стереотипов всегда болезненно, поверьте, я это знаю не понаслышке.
Льщу себе надеждой, что на предыдущих страницах мне удалось опровергнуть ложное понимание «Ариона» как аллегорической присяги делу декабристов. А ведь именно такая трактовка по сей день является господствующей и, как ни печально, эта ошибочная интерпретация, на мой взгляд, совершенно противоположна тому содержанию, которое вкладывал в это стихотворение сам поэт.
Обратите внимание, чтобы обосновать свою точку зрения и развеять сомнения, у автора этих строк возникла необходимость рассмотреть черновик «Ариона», другие стихотворения Пушкина, его переписку и, наконец, свидетельства мемуаристов. Все это пришлось перелопатить только ради того, чтобы правильно понять, а что же именно хотел выразить поэт стихотворением из пятнадцати строк.
Совершенно ненормальная, выходящая из ряда вон ситуация. Обычно любитель поэзии вовсе не нуждается в таком объемном и разнообразном подспорье, а уж современнику поэта оно недоступно вообще.
Такой феномен заслуживает внимания в целом. Суть проблемы, по моему мнению, заключается в том, что гипнотически блистательный миф о Пушкине мешает увидеть в правильном свете факты и сделать из них надлежащие выводы.
В одной из статей Баратынского содержится замечательное суждение: «Истинные поэты потому именно так редки, что им должно обладать в то же время свойствами, совершенно противоречащими друг другу: пламенем воображения творческого и холодом ума поверяющего. Что касается до слога, то надобно помнить, что мы для того пишем, чтобы передавать друг другу свои мысли; если мы выражаемся неточно, нас понимают ошибочно или вовсе не понимают: для чего ж писать?..»165.
Другими словами, поэт должен быть пристальным и цепким редактором для самого себя, но порывистый, ленивый и самонадеянный Пушкин этим даром не обладал. Вот чего никак не могут взять в толк пушкинисты, ослепленные избыточным благоговением. А в результате им приходится кропотливо выискивать ключи к прочтению пушкинских творений, то и дело заходя в тупик либо попадая впросак.
Кажется, ни один поэт в мировой литературе не породил такое рекордное количество истолкований и разночтений, как Пушкин. Уже вторую сотню лет высокоученые мужи старательно и с удовольствием ведут бурные споры, пытаясь выяснить, что же именно Пушкин хотел сказать той или иной строкой, стихотворением, поэмой. И до сих пор это красноречивое обстоятельство никого не насторожило.
Вот, к примеру, Б. В. Томашевский веско пеняет исследователям, чья ошибочная методика позволяет «наиболее ясное и прозрачное произведение превратить в ребус»166.
Или В. В. Вересаев обескураженно подмечает, что вследствие «чрезмерной биографичности» стихотворение Пушкина может представлять собой «форменную армянскую загадку»167.
Также П. Е. Щеголев сетует на методологические промахи ученых, из-за которых произведения Пушкина «рассматриваются как загадочные картинки»168.
