Магия пушкинского имени, густое марево пушкинского мифа обволакивают и затуманивают очевидный плачевный факт: когда Пушкин неоднократно провозглашает в своих программных стихотворениях абсолютную независимость поэта, это вовсе не горделивая декларация гения в расцвете сил. Это позерство чистейшей воды, а в лучшем случае — наивный самообман изломанного тщеславием человека.
Пушкинский громогласный бунт на коленях не должен вводить нас в заблуждение, а верно подмеченное В. В. Вересаевым нерадение о читателе все-таки мудрено поставить поэту в заслугу. Да, изредка Пушкин давал понять, насколько он презирает людей вообще и читающую публику в частности, но вовсе не поэтому его строки иной раз бессвязны и алогичны.
Право же, тут не надо умножать сущности свыше необходимого и громоздить сложные объяснения взамен простого. Достаточно предположить, что поэт допустил оплошность. Но еретическая бестактность этой гипотезы становится неодолимым препятствием, заводящим исследователей в тупик и порождающим превратные истолкования пушкинского творчества, доходящие до абсурда.
Выше уже цитировались слова Н. М. Смирнова о Пушкине: «в его глазах редко какой-нибудь стих выражал вполне его мысль»174.
Если счесть это предположение стороннего наблюдателя верным, напрашивается вывод о том, что тут сказывается либо неумение связно и четко мыслить, либо недостаток писательского мастерства. Скорей всего, и то, и другое вместе.
Вообще-то бывают случаи, когда читатели вообще не могут уразуметь идею, заложенную в произведении. Если стихотворения понятны только самому сочинителю, гениальность тут ни при чем. Значит, автор не смог воплотить собственный замысел и увидеть свой опус глазами читателя. В результате его текст допускает двоякое истолкование, в том числе — прямо противоположное или комическое.
Как уже упоминалось в начале статьи, такие казусы принято считать безусловными признаками графомании.
Вот в чем загвоздка. Исследователь, осмеливающийся указать на грубый промах Пушкина, тем самым словно бы ставит его на одну доску с жалкими графоманами. Это не просто бестактность, это тягчайшая ересь и возведение хулы на пресветлый образ величайшего национального гения. Поэтому даже в редчайших случаях, когда пушкиновед замечает ошибку своего кумира, он напрочь отказывается признать ее таковой.
Думаю, нелишне привести конкретный пример.
В. С. Непомнящий в своих эскизных заметках «Космос Пушкина»175 упоминает давнюю, опубликованную в дореволюционном Петрограде статью А. А. Тамамшева «Опыт анализа осенних мотивов в творчестве Пушкина»176.
Конечно, всем памятны первые строки стихотворения Пушкина «Осень» (1833):
А. А. Тамамшев, по мнению В. С. Непомнящего, зря удивляется, каким образом можно что-нибудь отряхнуть с
Всерьез ополчившись на бестактность А. А. Тамамшева, названного походя «педантом», В. С. Непомнящий пускается в долгие и невнятные рассуждения «о всеобщем», утверждая, что «совместная с „самостоянием“ и „величием“ проявленность индивидуальных качеств дается ориентированностью в мире как централизованном целом»179.
В такой вот словесной каше удается, тем не менее, выловить два четких постулата, которые несомненно служат автору спасительными якорями.
Во-первых: «Пушкинская художественная речь вообще необыкновенно точна»180.
И во-вторых: «парадоксальный образ — коли уж он так полез в глаза — должен что-то означать; ведь если он таков — на это есть санкция замысла»181.
То есть, не верь глазам своим, ибо Пушкин прав ныне, присно и во веки веков.
Затем В. С. Непомнящий начинает объяснять устройство компаса и взаимодействие его стрелки со шкалой (я не шучу, он предпринимает именно это). Мелкая словесная неточность Пушкина дает повод для глубокомысленных рассуждений на протяжении трех (!) страниц и завершается патетической тирадой:
